Более чем через шесть десятилетий после смерти Сталина американская писательница Элис Фейринг, известная поклонница «натурального вина», а также традиционных грузинских сортов и методов виноделия, встретилась в Тбилиси с одним из любимых виноградарей вождя Гиви Чагелишвили. К тому времени уже пожилой человек, он вспоминал, что впервые органы госбезопасности обратились к нему после того, как в 1950 году он получил степень по энологии. Чагелишвили выбрали из‑за его «самого невинного прошлого», то есть отсутствия выступавших против советской власти родственников. Затем последовали три года надзора за производственной линией «только для Сталина» – с использованием пробок из Португалии и бутылок из Румынии и еженедельным изготовлением небольшого количества вина для сопровождения грузинских деликатесов, которые нравились Сталину, например баранины из Имеретии. Чагелишвили знал, что его вино составляет лишь небольшую часть того, что попадает на стол Сталина, поскольку подобные же договоренности были достигнуты и с другими винодельческими предприятиями. Чагелишвили производил чинури – белый сорт, выращиваемый в регионе Картли, окружавшем родной для Сталина Гори, и тавквери – красный сорт, необычный тем, что он женского пола и для опыления должен быть посажен рядом с мужскими или разнополыми лозами. В обоих случаях, как рассказал Чагелишвили американке, Сталин предпочитал вина, которые ферментировались и выдерживались не в стальных или бетонных бродильных емкостях и дубовых бочках, используемых на современных производствах, а в квеври – глиняных сосудах, покрытых внутри пчелиным воском и закопанных в землю1.
Рассказ Фейринг хорошо отражает важность вина в сталинский период. Он показывает, что производители вина пользовались поддержкой влиятельных покровителей в Москве, в частности Сталина, а также Анастаса Микояна, который был частью когорты коммунистов из Закавказья, пришедших к власти вместе со Сталиным и занявших высокие посты. Таким образом, вино стало частью продвижения грузинских кулинарных традиций на север среди новой советской элиты, стремящейся попробовать «обеденные практики сталинского Кремля»2. В 1930‑х годах Микоян курировал пищевую промышленность и составление влиятельной поваренной книги под названием «Книга о вкусной и здоровой пище» – в последние годы этой теме уделяется большое внимание3. Хотя вину в ней была отведена лишь небольшая часть, книга эта была особенно важна для винной промышленности, поскольку именно она стала источником часто цитируемого утверждения Сталина от 1936 года о том, что шампанское является частью хорошей жизни при социализме. Этот тезис, по-видимому, проистекал из более известного сталинского высказывания 1935 года: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее»4. Как утверждает Юкка Гронов, в течение 1930‑х годов хорошая жизнь при социализме стала напоминать хорошую жизнь при капитализме, пусть большинству советских граждан лишь изредка предлагались образцы будущего изобилия, такие как мороженое, шампанское и вурст по-немецки. «Партия оптимистично обещала каждому советскому гражданину лучшее, что могли предложить старый и новый мир, – пишет Гронов, – и притом по умеренной цене»5.
Рассказ Фейринг также указывает на характерное для советского виноделия необычное сочетание традиций и современности: вино, которое предпочитал Сталин, производилось древним способом – в квеври, которые, как считается, пришли в Грузию в далеком прошлом из Плодородного полумесяца6. Хотя Фейринг и считает квеври чуть ли не жертвой советской власти и вообще склонна превозносить все традиционные способы производства как превосходящие современные по качеству, на протяжении всего советского периода квеври оставались распространенными в грузинском домашнем производстве, где до 1970‑х годов производилось около половины всего грузинского вина и выращивалось около половины винограда7. Винам из квеври не хватает древесных тонов, которые появляются при выдержке в бочках, а белые вина из квеври после брожения продолжают контактировать с виноградной кожицей, что дает им глубокий янтарный цвет, похожий на цвет виски. В разговорной речи их поэтому называют часто оранжевыми винами. Однако, если отбросить пристрастие Сталина к традиционным грузинским винам, характерное достижение виноделия в сталинский период касалось технологии: Антон Фролов-Багреев разработал «непрерывный метод» производства игристого вина, которое осуществлялось в соединенных бродильных емкостях под давлением в пять атмосфер (примерно как внутри бутылки шампанского) и длилось по несколько недель. Метод Фролова-Багреева отличается от так называемого méthode traditionnelle, при котором сахар и дрожжи добавляются в готовое вино перед разливом, чтобы получить характерную для шампанского шипучесть. Непрерывный метод менее трудоемок, поскольку мертвые дрожжевые клетки уничтожаются путем запуска автолиза при добавлении древесных опилок, что и обеспечивает вину прозрачность, а не в результате длительного процесса ремюажа и дегоржирования. За это изобретение, которое в последующие десятилетия получило широкое распространение среди виноделов за пределами Советского Союза, Фролов-Багреев получил в 1942 году орден Ленина и Сталинскую премию. Это были не первые награды Фролова-Багреева за достижения в виноделии: еще Николай II наградил его орденами Святой Анны и Святого Станислава.
Сам факт, что в мире советского вина сосуществовали традиции и современность, не должен вызывать удивления. Со времен «великой виноградной чумы» конца XIX века европейское виноградарство и виноделие становились все более научными и промышленными предприятиями, хотя виноделы и использовали язык традиции, преемственности и ремесла. Последнее было побочным продуктом первого, своего рода когнитивным непризнанием, оказывавшимся часто прибыльным и полезным. Как утверждал Роберт Улин в отношении Бордо, даже престижное обозначение grand cru, формализованное в XVIII–XIX веках для обозначения виноградников, производящих вино неизменно высокого качества, было изобретенной традицией. Она сконструирована в ответ на появление высококачественных и менее дорогих вин из Португалии и Италии и конкуренцию со стороны мелких крестьянских владельцев, а также в связи с прекращением принадлежности многих шато аристократическим семьям с их многовековым опытом виноградарства8.
В этой главе будут исследованы аналогичные, неожиданные – хотя и выходящие далеко за рамки способов производства советского вина – отношения между традициями и современностью. В ней будет прослежена сталинская история одного из самых престижных винодельческих предприятий Советского Союза, бывшего коронного имения «Массандра», основанного в 1894 году в Ялте, и соседствовавшего с ним института «Магарач», который включал в себя как винодельческое предприятие, так и исследовательский центр, посвященный науке виноградарства и виноделия. «Магарач» ведет свою историю с 1828 года, когда Михаил Воронцов, генерал-губернатор Новороссии и один из самых важных ранних меценатов российского виноделия, выступил за его создание при Никитском ботаническом саде. В годы после Второй мировой войны «Массандра» делила территорию с «Магарачем». В этой главе будут также рассмотрены послевоенные события в «Абрау-Дюрсо», основанном в 1870 году к западу от Новороссийска. Разделенные примерно 200 километрами береговой линии и Керченским проливом и находящиеся почти на одной широте, «Массандра» и «Абрау-Дюрсо» имели общую историю, которая началась в 1890‑х годах, когда Лев Голицын был поставлен во главе коронных виноградарских имений в Крыму и на Кавказе. Вместе «Абрау-Дюрсо», «Массандра», «Магарач» и их многочисленные совхозы, полевые станции и производственные предприятия были вершинами советского виноделия: они производили самые желанные советские вина и работали там самые искусные советские виноделы.
В годы после Второй мировой войны несколько видных сотрудников «Массандры» были уволены, а двое – арестованы в результате продолжительного расследования нецелевого использования вина. Аналогичное расследование было проведено и в «Абрау-Дюрсо», но там оно не привело ни к арестам, ни к увольнениям; наконец, схожая сомнительная деятельность наблюдалась в «Магараче», хотя она и не привлекла внимания проверяющих. Во всех трех местах администраторы привыкли добиваться своего необычными способами и, особенно в «Массандре», использовали вино как социальную валюту, которая по важным праздникам потреблялась на бесплатных дегустациях совместно с приезжими высокопоставленными лицами и сотрудниками. Их поведению отчасти способствовала дерутинизация советской жизни в военные годы, когда старые привычные устои ломались в условиях эвакуации и отступления. Говоря антропологическим языком, администраторы винных магазинов были участниками «экономики дарения» – системы сделок, в которой взаимность принимала формы, не являвшиеся чисто материальными. Маршалл Салинз, обсуждая сравнительное и диахроническое исследование дарения у Марселя Мосса, утверждает: «Дар – это примитивный путь достижения мира… форма политического договора». Догадка Салинза о «коэффициенте дружественности» подарков вполне применима и ко внутреннему функционированию сталинизма, где политическая власть часто осуществлялась путем патерналистского распределения дефицитных товаров. По словам Кэтрин Вердери,
суть [социализма] была не в том, чтобы что-то продавать. Центр хотел держать как можно больше всего под своим контролем, потому что так он обладал перераспределительной властью; и он хотел отдавать остальное, потому что так он подтверждал свою легитимность9.
Посреди всеобщего советского дефицита деликатесы были одними из самых важных подарков, «не просто выражением богатства… [а] общей формой богатства»10. Как заметил Джеймс Хайнцен, советская спиртовая промышленность в целом была «одним из главных – и естественных – мест укоренения системы подношений на высшем уровне», а это, в свою очередь, являлось одной из основных причин, почему в послевоенные годы были приняты законы, запрещающие сотрудникам экономических министерств и подведомственных организаций дарить подарки местной партийной элите, которая должна была их контролировать11. Даже в сравнительно спокойных 1960‑х годах неформальная и незаконная торговля алкоголем прямо на местах производства была настолько распространенным явлением, что Отар Иоселиани изобразил ее в своем фильме о грузинском виноделии «Листопад» (1966)12. Таким образом, администраторы в «Массандре», «Магараче» и «Абрау-Дюрсо», делясь вином с важными гостями, шли по шаткому пути между гостеприимством и инструментализмом. Но, похоже, они весьма преуспевали, поскольку проверяющие из Москвы никогда не рассматривали их поведение как негласную форму взяточничества или как взятку, замаскированную под дарение подарков. Вместо этого виноделов обвиняли в «злоупотреблении» вином, принадлежащим государству. Иными словами, они были слишком щедры, даря то, что им не принадлежало.
В условиях послевоенного сталинизма, когда Москва пыталась обуздать центробежные силы и региональные автономии, расцветшие за годы войны, описанная деятельность стала непосредственной причиной падения Николая Соболева, директора винодельческого комплекса «Массандра». Хотя в задачи данной главы не входит подробная реконструкция цепи событий, приведших к этой непосредственной причине, но, скорее всего, первоочередная причина или причины кроются в более широкой кампании против коррупции в спиртовой промышленности в послевоенные годы, а также в возбужденном в Ленинграде деле против ряда местных партийных и государственных чиновников, обвиненных в использовании Всероссийской торговой ярмарки, которую Ленинград принимал в январе 1949 года, для продвижения местных, а не национальных интересов – и даже для выхода из состава Советского Союза. Хотя в то время это так и не было официально признано, так называемое «Ленинградское дело» привело к аресту и судебному преследованию более чем двухсот человек, из которых двадцать три были приговорены к недавно возвращенной смертной казни, включая одну из восходящих интеллектуальных звезд партии, Николая Вознесенского. Дело было связано с событиями в Крыму через Николая Соловьева, который занимал пост секретаря Ленинградского областного комитета партии, а затем, в 1946 году, возглавил Крымский областной комитет. Соловьев был казнен вместе с Вознесенским в 1950 году13.
В том, что советская винодельческая промышленность подверглась репрессиям, нет ничего неожиданного. Как было показано в предыдущей главе, чиновники отрасли и видные виноградари не поладили с советской властью почти сразу после ее появления. И хотя формальные обвинения против виноградарей и виноделов на протяжении десятилетий оставались в основном одинаковыми – шпионаж, саботаж и неизменно расплывчатая контрреволюционная деятельность, объекты репрессий менялись: от людей с проблемным прошлым, определяемым классовой, религиозной или этнической принадлежностью, до людей, которые были уже продуктом советской системы и добились значительных успехов в качестве советских виноделов. Советская винодельческая промышленность, некогда уязвимая из‑за характера потребителей, в послевоенные годы стала уязвимой из‑за сути производимого, а именно – предмета, который дарился обычно виноделами в знак гостеприимства и благодарности и «коэффициент дружественности» которого частично заключался в том, что потреблялся он коллективно и разделялся в дегустационных залах между старыми партнерами и новыми союзниками. Когда чиновники в «Массандре» или где-то еще, откупоривая произведенное для гостей вино, прощупывали границу между щедростью и инструментальностью, они поднимали вопросы о том, кто в советском обществе имел право дарить государственную собственность. Когда Министерство государственного контроля заинтересовалось предполагаемым присвоением вина, Соболев и некоторые другие обнаружили, что такие прерогативы зарезервированы за теми, у кого гораздо больше власти и влияния, чем у них.
В декабре 1935 года нарком земледелия СССР Михаил Чернов обратился с письмом к заместителю председателя Совета народных комиссаров Янису Рудзутаксу (Рудзутаку) с просьбой разрешить направить советские делегации виноградарей на Международный конгресс виноградарства, который должен был состояться в Тунисе и Лиссабоне в 1936 и 1937 годах, и на Выставку виноградарства и виноделия, которая должна была пройти в Париже в 1937 году. Просьба Чернова была созвучна духу эпохи. После застоя начала 1930‑х годов, когда все внимание было приковано к коллективизации зернового хозяйства, советское виноградарство вскоре будет определено Сталиным как значимый компонент сельскохозяйственного сектора и важный фактор общего благосостояния. Более того, конец 1930‑х – период, совпавший с созданием Народного фронта в Западной Европе и ростом уверенности в советском проекте внутри страны, – стал одной из кульминационных точек для советского участия в международных выставках, наиболее известными из которых были Международная выставка в Париже 1937 года и Всемирная выставка в Нью-Йорке 1939 года, где Советский Союз построил изощренные павильоны для рекламы достижений социализма. И в самом СССР – в Останкинском районе Москвы – в 1939 году с большим шумом открылась Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Сопровожденная письмом из Наркомата финансов просьба Чернова попала на стол Валерия Межлаука – начальника Госплана и замдиректора Административного управления Совета народных комиссаров. Межлаук написал, что считает участие в международных выставках виноградарства в такое время нецелесообразным, и просьба Чернова была отклонена14.
Письмо Чернова и сопроводительная документация, насчитывающая меньше дюжины страниц, представляют собой сегодня нечто большее, чем следы наивного и безуспешного начинания. В течение трех лет все, кто был связан с этим запросом: Чернов, Рудзутакс и Межлаук, погибли как жертвы Большого террора, обвиненные, среди прочего, в шпионаже и государственной измене. Чернов полагал, что советские промышленники только выиграют от контактов с зарубежными коллегами, однако уже в условиях сталинизма такие контакты стали чрезвычайно опасными. Для советской винной промышленности отказ от поездок в Западную Европу и Северную Африку стал примером политических ограничений той эпохи. В конце 1920‑х годов чиновники «Винторга» отказались от возможности участвовать в международных выставках в Париже, предложив вместо этого поехать в Таллин, поскольку это было дешевле. Десятилетие спустя возможности для зарубежных поездок полностью исчезли, притом что винная промышленность оказалась бенефициаром таких правительственной щедрости и покровительства, о которых в 1920‑х годах не могла и мечтать.
Представители отрасли откровенно говорили о своем нежданном финансовом благополучии и о вездесущих опасностях, которые ему сопутствовали. В конце 1938 года ялтинский институт «Магарач» представил в Министерство пищевой промышленности в Москве свой годовой отчет. В нем кратко описывалась славная история института. Основанный в 1828 году на территории Никитского ботанического сада, институт вырос из скромного питомника европейских лоз в профессиональное училище для работников виноградников, а к концу царизма – в высшее учебное заведение, чьих выпускников – виноградарей и энологов – можно было встретить в разных винодельческих регионах Российской империи. Однако первые сталинские годы были трудным периодом, что признавал автор годового отчета – и что контрастировало с героической историей, часто рассказываемой о так называемом «великом переломе». В 1931 году институт лишился своего всесоюзного статуса, которым обладал как часть Никитского ботанического сада. Вместо этого он был подчинен Крымскому, а затем Российскому комиссариатам земледелия – как Крымская зональная станция виноградарства и виноделия.
В эти годы построения фундамента социализма внимание партии и правительства было обращено на тяжелую промышленность, на оборону, на подъем зернового и животноводческого хозяйства. Магарачская станция получала тогда очень скудное ассигнование и не могла развернуть должным образом работы, которой от нее стало требовать окрепшее хозяйство Крыма15.
Уже в 1936 году, когда произошло его внезапное возвышение, «Магарач» отмечал, что главной своей задачей видит «органическую связь между качеством и количеством виноградной продукции и спецификой сортов винограда». Это соответствовало более широкому акценту на качестве, характерному для советской политики потребления во второй половине 1930‑х годов16. Но это был также и кодекс, запрещающий делать что-либо высокозатратное, например сажать новые виноградники или инвестировать в новое производственное оборудование. Таким образом, план работы института на год – список планируемых научных исследований – включал в себя весьма ненаучное изучение «единого, социалистического, планомерного хозяйства», которое являло собой советское виноградарство, где производство каждой отдельной республики и области составляло органическое целое. Этот холистический идеал, который в институте назывался словом «уволгия» (от лат. uva – виноград), отличал советское виноградарство от его капиталистических соперников. «Эти районные хозяйства не конкурируют друг с другом, а взаимно дополняют друг друга и не преследуют случайных выгодных конъюнктур, а ставят цели гармонического развития в интересах трудящихся»17.
Последнее, несомненно, было созвучно официальным теориям о советской экономике. Но это также имело и некоторое сходство с расколовшими советскую архитектуру в конце 1920‑х годов дебатами о характеристиках, делающих здание социалистическим. Эти дебаты были прекращены в начале 1930‑х, в основном из‑за разочарования в них официальной власти, вызванного известной склонностью архитекторов к сектантству: отныне советская архитектура была социалистической не по каким-то внутренним свойствам, а просто по местонахождению18. Для «Магарача» ситуация внезапно изменилась в июле 1936 года, когда Микоян назначил институт Всесоюзной научно-исследовательской станцией винодельческой промышленности и подчинил его федеральному Министерству пищевой промышленности. Причины такой удачи изначально не были понятны – прежде всего самим сотрудникам института. Однако автор годового отчета за 1938 год быстро разглядел в продвижении института нечто большее:
С подъемом общего благосостояния встал вопрос об усилении снабжения трудящихся свежим виноградом и виноградными винами, а отсюда вопрос подъема урожайности существующих виноградников, расширения новых площадей и реконструкции винпромышленности19.
Таким образом, в конце 1930‑х годов советские виноделы были принуждены не к производству вина, качественно отличающегося от производимого капиталистами, а к тому, чтобы производить его во много раз больше. Обещание изобилия предметов роскоши – вот что стало отличительной чертой советского виноградарства, а не какие-то холистические идеалы сотрудничества (вместо конкуренции) различных винодельческих регионов. Так, в июле 1936 года Валерий Межлаук представил Сталину предложение по развитию грузинского виноградарства. Он предполагал к 1940 году увеличить общую площадь виноградников в Грузии почти вдвое – с 32 000 до 60 000 гектаров (600 квадратных километров), выделив дополнительные средства на закупку тракторов, импорт устойчивых к филлоксере американских подвоев, строительство виноградных питомников и винных погребов. Особое внимание было уделено посадке сортов для производства шампанского, одного из тех прежде редких предметов роскоши, которые советские лидеры твердо намеревались сделать доступными в короткие сроки: ркацители, саперави, пино-нуар, алиготе. Наконец, Межлаук предложил развивать «районирование» – своего рода прототерруар, который часто мелькал в обсуждениях будущего советского виноградарства, что, возможно, было признанием того, что прежние разговоры о региональном сотрудничестве можно переработать в нечто полезное. Согласно Межлауку, Кахетия идеально подходила для саперави, мцване и ркацители, Имеретия – для цицка, Рача – для усахелаури, а Мингрелия – для оджалеши20.
Хотя у грузинской винодельческой промышленности были завидные покровители в лице Сталина, Межлаука и других, монополией на поддержку от Кремля она не обладала. Чагелишвили отметил, например, что в послевоенные годы Сталину нравилось еще и молдавское вино: возможно, его наличие напоминало о том, что Советский Союз исправил историческую ошибку во Второй мировой войне, вновь присоединив территорию, потерянную в конце Первой мировой. Более того, Юкка Гронов показал, что многие другие винные регионы Советского Союза получили значительные инвестиции в производство после слов Сталина о шампанском, сказанных в 1936 году. Так, институт «Магарач» в Ялте почти сразу начал строить планы по резкому увеличению производства, которого потребовала сталинская поддержка продукта. Согласно статистике, распространенной Главным управлением винодельческой промышленности, в 1942 году Советский Союз должен был произвести 12 миллионов бутылок шампанского – в 1937 году было произведено 600 000 бутылок; не столь высокими, но все же значительными темпами должно было вырасти производство обычного вина – с чуть более 9 миллионов декалитров до 13,3 миллиона декалитров за тот же период. В соответствии с новыми задачами «Магарач» пересмотрел и свою программу исследований, традиционно сосредоточенную на фундаментальных, научных проблемах. Пятилетний план на 1938–1942 годы включал в себя проекты по расширению применения непрерывного метода производства шампанского, разработанного Фроловым-Багреевым, что сделало бы этот метод нормой для всей отрасли; увеличению выбора сортов винограда, доступных для производителей; разработке стандартных протоколов для купажирования вин; созданию национальных и республиканских винных резервов для выдержки и сохранения вина. Чтобы довести эти проекты до конца, требовались деньги и поддержка важных лиц в Москве – которые институт неожиданно получил в относительном изобилии21.
Увеличение государственной щедрости совпало с новыми рисками. В феврале 1938 года Иван Буров (р. 1895) был арестован по обвинению в том, что являлся сотрудником немецкой разведки; его казнили в октябре в Краснодаре. Генеральный директор винодельческого комбината «Абрау-Дюрсо», который еще со времен царизма сотрудничал с институтом «Магарач», Буров стал одной из самых высокопоставленных жертв репрессий в винодельческой отрасли в 1930‑х годах. Этот арест, последовавший за длительной кампанией публичного осуждения недостатков в производстве шампанского, был, вероятно, спровоцирован доносом его подчиненного Василия Холодова, работавшего экспедитором в «Абрау-Дюрсо». Холодов был арестован на день раньше Бурова и приговорен к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере за распространение контрреволюционной клеветы. В 1938 году «Массандра» потеряла трех сотрудников, в том числе директора фирменного магазина в Симферополе Якуба Аблякимова (р. 1908) и агронома Зеймса Бизера (р. 1901). Согласно «Открытому списку», в сталинские годы было арестовано не менее тридцати трех человек, указавших в качестве своей основной профессии «винодел» или же учившихся на виноделов, причем семнадцать из них только в 1937–1938 годах. Среди этой последней группы в полной мере проявились этническое разнообразие и элитарные корни винодельческой промышленности. Среди жертв был Эдуард Шитт (р. 1888), немец по национальности, служивший офицером в царской армии. Арестованный сначала в 1919‑м, а затем снова в 1933 году, Шитт недолго работал «главным виноделом» на заводе Министерства пищевой промышленности в Курске, прежде чем был арестован вновь в апреле 1937 года; в декабре его расстреляли. Среди других немецких жертв 1937 года был и Эмиль Андрис (р. 1890), винодел совхоза в Азербайджане. Он был приговорен к восьми годам исправительно-трудового лагеря, а в апреле 1940 года освобожден по апелляции. Константин Франк (р. 1899), немец по национальности, худшей участи избежал. В 1930‑х годах, работая над кандидатской диссертацией по виноградарству, он одновременно руководил несколькими виноградниками и винодельческими лабораториями под Одессой и в Грузии. Оставшийся в Одессе в качестве привилегированного Volksdeutscher во время немецкой и румынской оккупации, Франк был назначен директором Сельскохозяйственного института, управлявшего теми виноградниками, где он ранее работал. Когда в 1944 году Красная армия наступала на Одессу, он организовал для своей семьи железнодорожный переезд в Австрию. В последующие десятилетия, занимаясь научной работой на Женевской исследовательской станции Корнеллского университета, он сыграл важную роль в распространении европейского винного сорта Vitis vinifera среди фермеров нью-йоркского региона Фингер-Лейкс. Спиридон Попов (р. 1895), грек по национальности, был арестован в октябре 1937 года и приговорен к 10 годам исправительных работ. Он был «мастером-виноделом» на Трофимовском винодельческом заводе под Одессой. Семен Хундадзе (р. 1873), грузин по национальности и аристократ по социальному происхождению, был казнен в Тбилиси в сентябре 1937 года. Среди обвинений, предъявленных бывшему виноделу тбилисского винзавода «Самтрест», было активное участие в «шпионско-террористической, диверсионно-вредительской организации», которая стремилась создать «путаницу при отборе и отгрузке вин для купажирования, благодаря чему понижалось качество вин и вина выпускались не соответствующие своим маркам». Начальника Хундадзе в «Самтресте» Александра Тушмалишвили постигла та же участь, что и директора Тбилисского завода шампанских вин № 1 Георгия Ниорадзе (р. 1908), и винодела Цинандалинского совхоза Николая Мшвениерадзе (р. 1903); последний якобы вел «контрреволюционную вредительскую работу», которая стоила его совхозу 300 000 рублей22.
Подобные, хотя и менее масштабные аресты виноделов происходили и после Шахтинского процесса над немецкими инженерами в 1928 году, и после убийства Сергея Кирова в 1934‑м. Как и в случае с влиянием Большого террора на винодельческую промышленность, жертвы этих более ранних репрессий, как правило, не были русскими. Одной из жертв был Фридрих-Генрих Штейман. Родившийся в 1883 году в меннонитском поселении Гнаденфельд в Кабардино-Балкарии Штейман был выслан из Советского Союза в 1935 году за контрреволюционную деятельность. Кроме того, в сталинские годы были арестованы семнадцать человек, назвавшие своей основной профессией виноградарство; десятеро были по национальности немцами, а двое – греками. Эти списки жертв явно неполные, поскольку в них фигурируют только те, чья специализация – выращивание винограда и изготовление вина – была отраслевой. В «Открытом списке» указано, что было еще много десятков арестов лиц, работавших в отрасли в других качествах – трубопроводчиками, рабочими, механиками и т. д. Учитывая неточное значение акронимов «винзавод» и «винкомбинат», которые иногда обозначают винодельческий завод, но чаще – винокуренный завод, точный подсчет невозможен. Некоторые винзаводы делали вино, многие другие – водку23.
Если отбросить обычные оговорки о репрезентативности источников и категоризациях, приведенные цифры подчеркивают, насколько узким был в Советском Союзе слой экспертов в области виноградарства и виноделия. Несмотря на ее исторические связи со старой аристократией и коронными поместьями, винодельческая промышленность не располагала большим количеством лиц для ареста. Как писала Шейла Фицпатрик, обсуждая раннюю фазу сталинского террора, связанную с так называемой культурной революцией 1928–1931 годов, мотивы террора могут быть очевидны в его результатах, которые часто заключались в продвижении когорты лояльных советских экспертов на руководящие посты24. Однако Советский Союз, сначала из‑за простого пренебрежения, а затем в силу иных, более насущных приоритетов, не смог к тому времени создать своей собственной когорты экспертов по виноградарству и виноделию. Вплоть до послевоенных лет он по-прежнему полагался на людей, получивших профессиональную подготовку при царизме. Как показывают судьбы Хундадзе и Шитта, иногда жизнь при царе невозможно было простить, но и избавиться от людей с их навыками было нелегко, особенно после того, как в 1936 году за эту отрасль взялся Сталин.
Подтверждение этим наблюдениям можно найти у Германа Валуйко, работавшего в институте «Магарач» с 1955 года. В автобиографии, впервые опубликованной в 1990‑х, а затем, спустя десятилетие, отредактированной «по мере появления новых фактов», Валуйко попытался составить каталог жертв советской власти из винодельческой отрасли. Один из гигантов советской энологии и виноградарства, Валуйко сыграл выдающуюся роль в превращении «Магарача» в уважаемую социалистическую альтернативу знаменитым виноградарским программам Университета Бордо и Калифорнийского университета в Дэвисе. Он родился в 1924 году в Тбилиси и обучался у знаменитых деятелей позднецаристского виноградарства, которые, несмотря на не самые лучшие резюме, нашли modus vivendi с советской властью: Михаила Ховренко, Михаила Щербакова и Антона Фролова-Багреева. К тому времени, когда Валуйко появился в институте в качестве аспиранта, он уже дошел в составе Красной армии до Германии и получил диплом Академии Министерства пищевой промышленности в Москве. Таким образом, он был представителем того, что сам называл «средним поколением» магарачских ученых: его обучали те, кто начинал свою профессиональную деятельность в позднецаристские десятилетия, и он был учителем тех, кто возглавил институт в постсоветские десятилетия. По словам Валуйко, советские виноделы в целом отличались исключительным долголетием. Он объяснял это как полезными свойствами вина, так и умением виноделов ориентироваться в опасной политике сталинской эпохи. Например, Александр Егоров (р. 1874), центральная фигура в грузинском виноделии, дожил до 95 лет; Николай Простосердов (р. 1873) умер в 88. Таким образом, в «Магараче» жертвы репрессий 1930‑х годов, как правило, были периферийными. Николая Соколова (которого Валуйко знал через дочь Соколова, специалиста по биохимии вина Елену Датунашвили (р. 1923)) дважды арестовывали в 1930‑х и 1940‑х годах. «Прекрасный инженер, – писал Валуйко, – интеллигентнейший и честнейший человек, прекрасно читал лекции по сельхозмашинам. Студенты любили его лекции». В начале 1930‑х годов Соколов отправился в США, чтобы ознакомиться с американскими сельскохозяйственными технологиями, и по возвращении был обвинен в шпионаже и приговорен к 10 годам исправительных работ, часть из которых провел на Волго-Балтийском канале. После освобождения Соколов устроился на работу в Сельскохозяйственный институт на Кубани.
Рассказывая студентам об отечественных и американских машинах, он подходил к американскому плугу, стучал по нему указкой, и раздавался тонкий звук «дзинь». Он говорил: «Вот американский плуг», затем подходил к нашему плугу, ударял указкой, и раздавался глухой звук «бум». «А это, – говорил он, – наш плуг».
На фоне антизападной ксенофобии послевоенных лет педагогика Соколова с ее подразумеваемой критикой качества советской техники стала основанием для обвинения в космополитизме. Соколов снова исчез в лагерях, на этот раз навсегда25.
Внутренние документы «Магарача» за те годы показывают, как сильно он изменился – из научно-исследовательской станции, где производство было второстепенной или даже третьестепенной задачей, превратился в экспериментальный винзавод. В отчете института за 1938 год отмечалось, что он «переживал ряд организационных неполадок», «отрицательно влиявших» на реализацию плана исследований. «Одним из серьезных отрицательных моментов» было то, что в конце 1937 года высшее руководство института было смещено в рамках преобразования института из полевой станции регионального уровня в национальный научно-исследовательский институт26. В течение четырех месяцев, до апреля 1938 года, институт работал под управлением временных руководителей, многие из которых были из недавно реорганизованного винкомбината «Массандра». Временное руководство института немедленно взялось «перестроить работу станции так, чтобы создать хотя бы минимальные условия для выполнения намеченного плана». Учитывая значительный промежуток времени между инвестициями в виноградники и сбором урожая, это было легче сказать, чем сделать. Виноградники института были пригодны для полевых и ампелографических исследований, но не для производства большого количества вина. Институт нуждался в «полном переоборудовании», отмечалось в отчете 1938 года, поскольку его винодельческое оборудование отставало от современных советских аналогов на 10 лет и больше. Специалисты по шампанскому были переведены на Инкерманский завод под Севастополем, где они могли оказать большее влияние на производство27. В 1936 году институт был разделен на два сектора: сектор виноградарства с отделами агротехники, селекции, ампелографии, агрохимии и почвоведения, агрометеорологии и, наконец, экономики и труда, работавшими с экспериментальными виноградниками в Балаклаве, Судаке, Анапе и северной крымской степи; и сектор переработки с отделами виноделия, химии и микробиологии. К 1941 году, когда институт переориентировался на производство, изменилась и организационная структура: были созданы отделы селекции, агротехники, крепленых и десертных вин, шампанского, экономики, микробиологии и биохимии, защиты винограда28.
Хотя в частных разговорах сотрудники и выражали недовольство новым акцентом на производстве вместо исследований, были в этом и плюсы. Так, новая повестка дня, весьма вероятно, помогла защитить институт от лысенковщины, прокатившейся в послевоенные годы по виноградарскому сообществу. Главной жертвой Лысенко среди ученых-виноградарей стал директор Одесского института имени Таирова и его селекционного отдела Н. П. Науменко. В 1950 году он был уволен и сослан на работу агрономом в колхоз, после того как выяснилось, что его кандидатская диссертация противоречит идеям Лысенко29. Кроме того, в 1938 году в институт вернулся Михаил Герасимов, который после почти десятилетнего пребывания в Грузии был назначен главным виноделом Министерства пищевой промышленности. Будучи директором лаборатории биохимии в «Магараче» с 1928 по 1931 год, Герасимов стал одним из самых уважаемых людей в советском виноградарстве. Хотя его начальство находилось в Москве, он имел за собой кабинет и лабораторию в Ялте. Наконец, в результате перестановок были уволены сотрудники с «низкой квалификацией или даже отсутствием квалификации». Последняя характеристика относилась к сотруднику, возглавлявшему исследовательский проект по механизации. Он был «совершенно не квалифицированный в этой части», отметил автор отчета за 1938 год, добавив, что этот человек, «по сути, случайно стал в Магараче специалистом по винодельческому оборудованию»30.
Среди временных руководителей института в начале 1938 года был Николай Соболев. Родившийся в Керчи в 1904‑м, член партии с 1925 года, Соболев был представителем поколения российских и советских виноделов, отличительной чертой которого было его отсутствие: люди, получившие профессиональную подготовку в период между началом советской власти в 1917 году и сталинским увлечением вином в 1936‑м. По меркам своих коллег по отрасли Соболев обладал безупречной классовой репутацией: его отец был железнодорожным рабочим, умершим от туберкулеза в 1909 году, мать – домашней прислугой, погибшей во время голода, сопровождавшего Гражданскую войну. Соболев мог даже претендовать на некоторую классовую угнетенность: осиротевший и предоставленный самому себе до захвата Крыма Михаилом Фрунзе, он на некоторое время устроился рабочим на виноградник в имении, принадлежавшем немецкому барону и виноторговцу Ф. О. Шталю. В 1922 году Соболев нашел работу в агрономическом центре в Балаклаве; в 1925 году, имея на руках комсомольский билет, он был принят в школу виноградарства и виноделия в Ялте. По окончании школы в 1928 году он был направлен в совхоз имени Софьи Перовской, где впоследствии стал директором.
Подробности о жизни Соболева содержатся в датированной январем 1945 года автобиографической справке, написание которой было профессиональным ритуалом для советских граждан31. К тому времени Соболев принял участие в обороне Севастополя, который в 1942 году после шестимесячной осады пал под ударами немецких, румынских и итальянских войск. Его эвакуировали на Северный Кавказ, где он возглавил винодельческий комбинат «Абрау-Дюрсо», а затем в Среднюю Азию. В справке Соболев не упомянул о своем кратком пребывании в «Магараче» – потому, вероятно, что временный надзор там был частью его работы в близлежащей «Массандре», которой он руководил с 1937 по 1950 год. В заключение он указал самую важную информацию о советском гражданине, пережившем первое сталинское десятилетие: несудим. Возможно, в пьянящей, оптимистической атмосфере начала 1945 года, когда победа над Германией была неминуема, Соболев и не мог видеть, что тем самым искушает судьбу32.
Ялта была оккупирована войсками Оси более двух с половиной лет, с осени 1941 до весны 1944 года. Хотя Ялта была курортной жемчужиной царской России, а в феврале 1945-го – местом проведения конференции союзных держав в лице Сталина, Рузвельта и Черчилля, она вместе с тем представляла собой небольшое стратегическое захолустье в Крыму, гораздо менее важное, чем естественная гавань и военно-морская база в Севастополе и Керченский пролив, за которые шли основные бои. Тем не менее почти в каждом рассказе о «Массандре» и «Магараче» опыт военного времени подчеркивается как одна из вершин в институциональной истории, восходящей в случае «Магарача» к началу 1800‑х годов. Это, конечно, отражало обязательные штампы послевоенных десятилетий, когда победа над нацистской Германией стала центральным мифом и точкой сплочения Советского Союза. Но было в этом и зерно истины. В октябре 1941 года «Массандра» и «Магарач» были эвакуированы в Сочи, на Черноморское побережье России. Многие сотрудники «Массандры» перешли в «Абрау-Дюрсо», которое еще год оставалось в безопасности за линией фронта. «Магарач» поселился в изгнании в Ташкенте, где занимался странным делом – производством вина и проведением исследований в области виноделия, в то время как на западе шла война на уничтожение. Возможно, самым большим успехом института в военное время стало сохранение его винного погреба, старейшее содержимое которого датировалось началом XIX века и было впоследствии признано национальным достоянием наподобие произведений искусства в Эрмитаже. Магарачское вино было погружено на корабль вместе с содержимым массандровского погреба. Оно пережило несколько воздушных бомбардировок в море и провело военные годы в надежном хранилище на заводе шампанских вин в Авчале под Тбилиси. Часть массандровского погреба, состоявшая из более поздних вин, была отправлена в Москву и Куйбышев, где они помогли укрепить уверенность надломленного советского правительства в ту первую мрачную зиму 1941/42 года. В первый же день боев в Ялте опустевший винный погреб «Магарача» был разрушен, а лаборатории разграблены33.
Документы «Магарача» военного времени вызывают противоречивые чувства. С одной стороны, институт усердно занимался восстановлением сети исследовательских станций виноградарства, аналогичных тем, что были потеряны в Крыму. К концу 1942 года у него были филиалы в Казахстане, Кыргызстане и Таджикистане, а также завод шампанских вин в Тбилиси, с которым он сотрудничал. С другой стороны, в изгнании институт заметно обеднел. За весь 1942 год в его бюджете было менее 240 000 рублей, и большую часть этой суммы он собрал сам: 144 000 рублей было получено от продажи вина в Туапсе во время эвакуации, 20 000 – от федеральных органов управления виноделием, 10 000 – от Министерства пищевой промышленности плюс еще 65 000, которые директор института лично вывез из Ялты, очевидно наличными. Действительно, федеральные власти были едва ли в состоянии управлять тем, что осталось от довоенной винодельческой промышленности, а уж тем более финансировать это. В конце 1942 года, то есть в период, на который пришлись Сталинградская битва и самый восточный рубеж военных действий, в ведении Главного управления винодельческой промышленности находилось всего семь предприятий: заводы шампанских вин в Москве, Горьком, Грузии и Ташкенте, винзаводы в Москве и Свердловске и, наконец, эвакуированный институт «Магарач» в Ташкенте. Большая часть виноградарства Советского Союза – Молдова, юг Украины, юг России и Крым – находились на оккупированной территории. Поэтому бухгалтерия «Магарача» за 1942 год примечательна главным образом тем, что в ней подробно описаны усилия по сбору даже самых скромных сумм, причитающихся институту. Во время эвакуации из Ялты 480 рублей были выданы сотруднику, сопровождавшему содержимое винного погреба в Поти, чтобы по дороге можно было заплатить любые сборы или взятки, необходимые для спасения вина. Работник был призван в армию прежде, чем смог отчитаться за деньги, и их признали утраченными. Хотя нет никаких доказательств того, что эти средства были использованы не по назначению (или были использованы вообще), просьба о выдаче аванса до призыва в армию была довольно распространенной аферой: по крайней мере два других сотрудника поступили так же, скрывшись с меньшими суммами денег. Еще 625 рублей были списаны после того, как их предложили в качестве временной помощи жене одного из профессоров института. Он умер в Ашхабаде, когда ехал в Ташкент, а его жена умерла спустя какое-то время в больнице под Ташкентом. Куда ушли деньги, никто не знал34.
Среди героев тех лет был Алексей Глоба, ставший директором института после междуцарствия 1938 года. Перевозчик 65 000 рублей, вывезенных из Ялты осенью 1941 года, Глоба был ловким посредником, знавшим ходы в советской системе. По словам Владимира Косюры (р. 1938), пришедшего в институт в 1968 году после винодельческих вахт в Молдове, Одессе и Симферополе и написавшего пространный текст во славу института и его истории (вслед за тем, как украинские власти позволили ему зачахнуть в постсоветские десятилетия), Глоба начал планировать послевоенное возрождение института еще до отъезда из Ялты в 1941 году. Он обеспечил эвакуацию бочек с недавним крымским вином, которое считал необходимым сохранить в качестве компонента смеси – «мелиоратора» – для вина из первых послевоенных урожаев, которое, скорее всего, будет низкого качества из‑за многолетнего запустения виноградников. Когда в июне 1944 года «Магарачу» разрешили вернуться в Ялту, Глоба организовал для своих сотрудников сопровождение эшелона с изюмом из Нижнего Магарача, как стали ласково называть временное пристанище института в Ташкенте. Оказавшись в Крыму, Глоба продал изюм, а на вырученные деньги купил рыболовецкое судно. В голодные послевоенные годы сотрудники «Магарача» выживали за счет регулярного улова рыбы. Когда институт потерял свое помещение в массандровском комплексе (предположительно из‑за того, что Сталин хотел использовать его как охотничий домик), Глоба переместил его в здание гимназии царистской эпохи, построенное на пожертвования императрицы Марии Федоровны после смерти ее мужа Александра III. Возведенная из каменных стен толщиной более метра, гимназия пережила разрушительные крымские землетрясения 1927 года с минимальными повреждениями. Когда в послевоенные годы местные партийные чиновники стали присматриваться к новому дому института, жалуясь на нехватку школ для ялтинских детей, институт на собственные средства построил в центре города новую школу. Чтобы переоснастить институт после разграбления при оккупации, Глоба обратился к Микояну с просьбой разрешить ему съездить зимой 1946/47 года в советскую зону Германии. Оттуда он вернулся с большим количеством химической посуды, приборов, оборудования и даже мебели. В лучшем случае добыча Глобы была небольшой частью «обширного проекта имперской утилизации», который характеризовал советскую роль в социалистическом мире послевоенных десятилетий; в худшем это были военные репарации, которых институт потребовал от недовольных и напуганных коллег в Германии35.
Умение Глобы ориентироваться в чрезвычайных обстоятельствах эвакуации и послевоенного восстановления замечательно тем, насколько напоминает приведшее в конце 1940‑х годов к неприятностям поведение его предшественника в «Магараче» и коллеги в «Массандре» Николая Соболева. Почти ничто не говорит о том, что Глоба строго придерживался предписанного порядка вещей: он продавал институтское вино вне обычных каналов, торговал изюмом и рыбой, тратил значительную часть бюджетных ассигнований института на вещи, в Москве невозможные, и все это в надежде сохранить хоть немного спокойной жизни, необходимой для исследований и научного созерцания. Навыки Глобы были отточены во время войны, когда старые методы работы рушились под влиянием стресса отступления и страха поражения. Глоба прекрасно справлялся с ситуативными задачами и находил необычные решения для насущных проблем, постоянно осознавая, что некоторые битвы – такие, как спасение довоенного здания института от превращения его в кремлевский охотничий домик, – выиграть невозможно.
Однако очевидно, что Москва пыталась восстановить некое подобие контроля над винодельческой промышленностью в течение нескольких месяцев после окончания военных действий. В июне–июле 1945 года Народный комиссариат государственного контроля, который действовал как своего рода бюрократическая надзорная и ревизионная организация, направил проверяющих в «Массандру» и «Абрау-Дюрсо». Как и следовало ожидать, выводы были печальны. Например, подчиненные «Массандре» винодельческие совхозы с треском провалили первые после освобождения производственные планы: Гурзуфский и Коктебельский совхозы выполнили их на 54%, Айданильский – на 78%. Крымские виноградники были малопродуктивны, поскольку в течение двух с половиной лет оккупации ими практически не занимались. Оккупационные власти назначили в массандровском имении лояльного надзирателя – члена нацистской партии по фамилии Гегель, который до 1929 года жил и работал в Грузии. Гегель заставил оставшихся в Крыму сотрудников «Массандры» работать, и им удалось собрать по крайней мере один урожай (1942). Но уход за лозой, который улучшает долголетие и долгосрочную продуктивность, был в основном делом второстепенным. По имеющимся данным, Гегель бежал в 1944 году, когда Красная армия наседала на Гурзуф, и не успел осуществить свой план по взрыву зданий «Массандры». Тем не менее большая часть инфраструктуры виноделия и хранения вина в «Массандре» была повреждена во время войны, и не всегда в результате боевых действий. Здания в Гурзуфском, Кастельском, Айданильском и Алупкинском совхозах находились в зонах активных оползней, которые, очевидно, были результатом чрезмерного выпадения осадков. «Кастель» столкнулся с угрозой полной потери погреба, который сильно деформировался из‑за сдвига грунта. В «Ай-Даниле» уже снесли одно здание, признанное небезопасным36.
В столь же плохом состоянии пребывали и расположенные к западу от Новороссийска совхозы, подчиненные «Абрау-Дюрсо». Значительная часть довоенных виноградников нуждалась в полной пересадке. Почти на трех четвертях всех виноградников отсутствовали шпалеры. В совхозе имени Молотова посадки пино-нуара, основного сорта винограда, из которого изготовлялось дорогое шампанское «Абрау-Дюрсо», были «прорежены» на 40%. Как и Глоба, руководство «Абрау-Дюрсо» пыталось самостоятельно организовать продажу вина и водки (видимо, виноградной) для финансирования восстановительных работ. В 1944–1945 годах оно продало 2254 литра вина рыболовецкому кооперативу, 13 200 литров вина частным лицам, 300 литров водки парфюмерной фабрике и еще 1957 литров водки собственным сотрудникам. Однако московские проверяющие эту самодостаточность «Абрау-Дюрсо» не одобрили: продажа вина происходила «бесконтрольно». Более того, в 1945 году, когда «Абрау-Дюрсо» получило государственные ассигнования на восстановительные работы, оно смогло потратить только 15% из 460 000 рублей, предложенных Москвой к 1 Мая. Для большинства сотрудников «Абрау-Дюрсо» восстановление шпалер было делом гораздо менее актуальным, чем добыча пищи на стол37.
И «Массандра», и «Абрау-Дюрсо» отреагировали на выводы комиссариата формально. «Ни один комбинат в системе „Главвино“ в Краснодарском крае не пострадал так сильно от немецких захватчиков, как комбинат „Абрау-Дюрсо“ и его предприятия», – писал директор «Абрау-Дюрсо»38. Весь промышленный комплекс – винодельческий завод, совхозы, лаборатории – был разрушен. Большая часть довоенной рабочей силы «Абрау-Дюрсо» была угнана в немецкое «рабство» и все еще не вернулась. До войны там работало 1850 человек, а к 1 июня 1945 года осталось только 775. В конюшнях, где в начале 1941 года содержалось 410 лошадей, теперь было 20. 60% жилья для работников было разрушено. Исчезло семь тракторов. Виноградники были изрыты военными укреплениями и боями. Почти 30% всех виноградных лоз погибло. В этом контексте речь шла не о восстановлении «Абрау-Дюрсо», писал директор, а об отстраивании его заново39. Аналогичным образом отвечала и «Массандра»: два с половиной года оккупации, боевых действий и изоляции Крыма от промышленных и сельскохозяйственных центров привели к тому, что восстановление шло мучительно медленно, – «если учесть, что ущерб, нанесенный комбинату „Массандра“ за время немецкой оккупации, исчислен в сумме около двух миллиардов рублей»40. В 1945 году «Массандра» опиралась на труд 2500 военнопленных, но ей все еще не хватало 64 специалистов по виноградарству и виноделию. После изгнания татар из Крыма в мае 1944 года «Массандра» присоединила к себе три бывших татарских совхоза, то есть общая площадь виноградников за годы войны фактически увеличилась, однако их общее состояние было плачевным.
Все виноградные насаждения в результате плохой обработки, а в ряде хозяйств – полного отсутствия обработки в период оккупации Крыма, пришли в угнетенное состояние, потеряли установленную для кустов формировку, поломаны гусеницами танков, заросли многолетними злостными сорняками, на виноградниках образовались очаги болезней41.
Не похоже, чтобы отчет комиссариата за 1945 год имел какие-либо немедленные последствия. Даже московские проверяющие, которые были склонны считать любую цель достижимой при достаточных усилиях, полагали, что в краткосрочной перспективе ситуация в основном безнадежна. Тем не менее это послужило основанием для того, чтобы Министерство государственного контроля (так в 1946 году был переименован комиссариат) обратилось в 1949 году к «Массандре» и «Абрау-Дюрсо». Сразу стало ясно: ставки выросли. Проверяющие сосредоточились на циркуляре, который Министерство пищевой промышленности разослало винодельческим предприятиям 26 июля 1938 года и который назывался «О работе постоянных дегустационных комиссий». В нем признавалось, что акт дегустации является лучшим способом определения качества вина. Но при этом в нем указывалось, что в состав дегустационных комиссий должны входить только имеющие соответствующий опыт, а это обычно означало: представители самой отрасли. В 1948 году «Массандра» провела по меньшей мере 62 дегустации, которые явно не соответствовали циркуляру 1938 года, «с разными посетителями, экскурсантами и другими лицами, не имеющими никакого отношения к винодельческой промышленности». В число бенефициаров входили представители Министерства финансов, сотрудники Госбанка, члены исполкома местного совета. Им подавали «лучше марочные вина с выдержкой, шампанское и коньяк, который на заводах Заводоуправления винкомбината „Массандра“ не вырабатывается». В «Абрау-Дюрсо» предполагаемая коррупция была более обычной: проверка Министерства государственного контроля установила, что с 1946 года там было присвоено или похищено 432 000 рублей и почти половина этой суммы пришлась на вино, «виноматериалы» (под которыми обычно подразумевался виноград, предназначенный для производства вина) или дистиллированные спиртные напитки42.
Расследования в «Массандре» и «Абрау-Дюрсо» были частью более широкой борьбы с коррупцией в ликеро-водочной и винодельческой промышленности послевоенных лет. Самой высокопоставленной ее жертвой стал Василий Зотов, федеральный министр пищевой промышленности, уволенный в 1949 году за нарушения в производстве спирта в одной из областей. От уголовного преследования Зотова спас Микоян. В мае 1953 года, более чем через месяц после смерти Сталина, на винодельческих предприятиях Узбекистана были арестованы двадцать человек, обвиненных в хищении вина и спирта на сумму более 3 миллионов рублей и подкупе едва ли не всех, кто мог обратить на это внимание. Их схема включала в себя снятие дистиллированного спирта с некоторых крепленых вин, что снижало содержание алкоголя в них на 0,5–3% от указанного на этикетках, и добавление этого спирта в другие крепленые вина, которые затем разбавлялись водой в местах продажи, чтобы получалось вино, не имеющее бумажного следа. Об аналогичных уловках сообщалось в украинских городах, в Новосибирске, Иркутске и других местах43. Как утверждает Андрей Сушков, чиновники в Москве пытались обуздать неофициальные сети и региональные автономии, созданные в условиях военного времени. В далеком Красноярске, на котором сосредоточено исследование Сушкова, главной жертвой стал Николай Маслов, директор местного завода плодово-ягодных вин. По словам очевидцев, Маслов часто приказывал своему секретарю снимать бутылки с производственного конвейера, чтобы поделиться ими с приезжими высокопоставленными лицами. Он также продавал важным персонам крепкое спиртное и вино со значительными скидками. Опыт Маслова по завоеванию расположения местной элиты пригодился ему в 1948 году, когда местный суд признал его виновным в фальсификации бухгалтерского учета и инвентаризации с целью манипулирования валютной реформой. Первоначальный приговор к 15 годам исправительных работ был смягчен судьей, которого Маслов щедро снабжал в прошлом. «Как хорошо известно, долг красен платежом», – пишет Сушков.
И вот к ближайшим первомайским праздникам [1948 г.] Маслов готовит целую партию подарков для местной номенклатуры и развозит их по квартирам. Чтобы не запутаться, он набрасывает список, кому и сколько бутылок необходимо доставить. Подарочные наборы Маслов скомплектовал строго в соответствии с должностной иерархией адресатов. Так, председатель крайисполкома Е. П. Колущинский (официально – второе лицо в крае) получил по три бутылки ликера, наливки и плодово-ягодного вина, две бутылки спирта и ящик газированной воды. Такой же набор, но без спирта, Маслов отправил первому заместителю Колущинского М. И. Генеру44.
Когда слухи о «деле Маслова» достигли Москвы, они уже грозили бросить тень на Аверкия Аристова, влиятельного секретаря местного отделения партии, который впоследствии потеряет расположение Хрущева. А потому победа в суде, которую Маслов отметил еще большей коррупцией, оказалась очень недолговечной. По мнению Сушкова, так называемое «дело Маслова» намекало на трудности, с которыми столкнется партия в последующие десятилетия, пытаясь обуздать коррупцию в элите не путем чисток, а с помощью обычных уголовно-правовых мер.
Почти наверняка аналогичная мотивация имела место в Крыму и Новороссийске, хотя по сравнению с карикатурным поведением Маслова коррупция там была гораздо менее яркой. В «Массандре» первый ответ на обвинения в коррупции поступил 2 августа 1949 года от Ивана Околелова (р. 1916), директора Массандровского винодельческого завода № 1 и одного из непосредственных подчиненных Соболева. Не отрицая факта проведения дегустаций, Околелов утверждал, что разрешил их исходя из своего понимания постановления Министерства пищевой промышленности от 1940 года, которое ограничивало проведение дегустаций работниками, «непосредственно связанными с выделкой вина». По словам Околелова, именно так и обстояло дело с дегустациями, которые он курировал: они проводились для сотрудников, занятых в производстве вина. Однако менее чем через два месяца, 19 сентября, Министерство государственного контроля уведомило Микояна, что Соболев признал суть выводов министерства: по меньшей мере в 86 случаях в 1948–1949 годах Соболев и Околелов «систематически расходовали вина на угощение разных посетителей, экскурсантов и других лиц», среди которых были приезжие студенты, изучавшие виноделие и виноградарство, специалисты и другие работники, «не имеющие отношения к дегустации». Впоследствии Околелов приказал своему бухгалтеру «списать» 41 381 литр вина, чтобы скрыть факт несанкционированного использования45.
Подавляющее большинство этого вина, эквивалентное примерно 60 000 бутылок, по-видимому, было употреблено на самом предприятии, подарено сотрудникам, передано приезжим высокопоставленным лицам или же испорчено в процессе производства, хотя проверяющие смогли установить судьбу лишь небольшой его части. В 1948–1949 годах Соболев и Околелов раздали почти 2700 бутылок вина сотрудникам «Массандры», часто по случаю того или иного праздника. В честь пятидесятилетия «Массандры» в 1949 году они открыли 166 бутылок, восемьдесят одной из которых было больше 50 лет. Федор Охрименко, винодел, известный среди сотрудников «Массандры» под ласковым прозвищем Батя, вводил в заблуждение расследователей из Министерства государственного контроля, говоря, что последние списания запасов были вызваны «научно-производственной праздничной дегустацией». В 1948 году директор Алуштинского совхоза «Массандры» на праздничном обеде для сотрудников разрешил выпить 50 литров вина; в 1949 году сотрудники выпили по случаю праздника еще 25 литров. Леонид Шлейгер, устроившийся на работу в «Массандру» в 1948 году во время учебы на заочном отделении Одесского технологического института пищевой промышленности, описал в своих воспоминаниях повсеместное использование вина как знак гостеприимства в профессиональной жизни «Массандры». В один из воскресных дней лета 1951 года, пишет Шлейгер, Александр Егоров (р. 1874), главный инженер-винодел Массандровского комплекса, пригласил Михаила Герасимова, Николая Простосердова, Антона Фролова-Багреева и Николая Охременко – словом, титанов советского виноделия – отведать вина из массандровского погреба. Это было на следующий день после совещания в «Магараче», потому-то многие ведущие чиновники отрасли и собрались в Ялте.
Мне посчастливилось оказать помощь в отборе и подаче проб. «Могучая кучка» собралась не в дегустационном зале, а в кабинете <…>. Все живо обсуждали достоинства чудесных вин. Я подавал мадеру 1937 года, портвейн красный Ливадия 1938 года, токай Ай-Даниль тридцатых годов. Патриархи вспоминали, где и чем занимались в эти годы. Н. Н. Простосердов читал свои стихи. Разговор коснулся музыки, вспомнили Ф. И. Шаляпина. На «посошок» А. А. Егоров попросил принести французское шампанское фирмы «Моэт-Шандон». Все отметили его очень высокое качество. В бутылке осталось менее одной трети. Я тщательно закупорил ее, чтобы сберечь для товарищей по работе46.
Спустя 20 лет после того, как «Винторг», желая привлечь капитал для восстановления отечественной винодельческой промышленности, продал последние в Советском Союзе запасы иностранного вина, виноделы «Массандры» откупорили бутылку из Эперне, которая, вероятно, была старше самой советской власти. Ее употребление было знаком гостеприимства и признательности гигантам виноградарства, собравшимся в дегустационном зале, и, по всей вероятности, еще одним случаем нецелевого расходования государственной собственности.
Проверяя деятельность «Массандры», Министерство госконтроля сосредоточилось на заводе шампанских вин «Новый Свет». Расположенный в Судаке – в 60 километрах к востоку от Ялты, у восточной оконечности Крымской гряды – и будучи, как и «Массандра», бывшим коронным имением, «Новый Свет» был связан с «Массандрой» еще с позднецаристского периода, за исключением короткого перерыва в 1930‑х годах, когда он был присоединен к «Абрау-Дюрсо». Здесь обвинения в коррупции были еще менее четкими, чем в случае с главным предприятием «Массандры», едва ли сопоставимым с «делом Маслова». Министерство доложило Микояну, что директор завода С. И. Белогубец и его главный шампанист Наталья Дрбоглав «систематически списывали вино на потери при технологической обработке его по предельно допустимым нормам, без учета фактических потерь», чтобы создать «неучтенный резерв вина». Утверждение это было довольно необычным, но, возможно, не таким надуманным. Резерв вина имел очевидную практическую ценность в экономике, где производство было подвержено влиянию многих сил, не зависящих от человека, и невыполнение производственных планов могло быть опасным. Запасы вина можно было использовать для покрытия производственного дефицита – в качестве альтернативной формы валюты – и для подкупа важных партнеров. Так, в 1949 году Коктебельский совхоз «Массандры» отправил три неучтенные бочки вина в «Новый Свет» – по причинам не вполне понятным, но, видимо, как-то связанным с их давними деловыми отношениями. Более того, винный запас имел ценность и по причинам, свойственным не только советской системе. Он облегчал купажирование – смешивание различных вин для улучшения их характеристик. А большие запасы вина, растянутые на многие годы, были желанными для виноделов, поскольку позволяли оценить со временем влияние небольших изменений в производстве – от получаемого виноградником количества солнца и осадков до даты сбора урожая и использования энологических добавок, таких как сахар и кислота. Именно такой винный резерв эвакуировал в Поти институт «Магарач» в октябре 1941 года47.
Хотя и не такие значительные, как предполагаемое мошенничество в «Массандре», потери товарно-материальных ценностей, зафиксированные «Новым Светом» в 1948 году, происходили почти на каждом этапе производства. Поскольку «Новый Свет» был построен при царизме, шампанское производилось там не механизированным «непрерывным методом» Антона Фролова-Багреева, а традиционным способом, который использовал князь Лев Голицын. Таким образом, «Новый Свет» потерял 500 литров вина на этапе ремюажа (который проверяющие из Мингосконтроля назвали фильтрацией; имеется в виду процесс ручного переворачивания бутылок, в результате которого в горлышках скапливается осадок), 240 литров – на этапе этикетирования, 513 литров – при транспортировке и 5781 бутылку – при дегоржировании (процессе, при котором горлышки бутылок замораживаются для удаления осадка). Несомненно, причины некоторых из этих потерь были уважительными: дегоржирование, например, – это весьма сложный процесс даже при самых благоприятных обстоятельствах. Но Министерство государственного контроля определило, что большинство из них уважительными все же не были. «Новый Свет» создавал бумажный след производственных потерь, чтобы замаскировать создание винного резерва48.
К концу года Соболев получил от Министерства государственного контроля «строгий выговор». Ему было предписано выплатить «Массандре» 2500 рублей в качестве частичной компенсации за вино, употребленное без надлежащего разрешения. Околелова сняли с должности директора завода, хотя он остался на посту главного инженера-винодела. Бухгалтер, которому Околелов приказал фальсифицировать инвентарную книгу завода, был оштрафован на 500 рублей. В «Новом Свете» с должностей были сняты Белогубец, Дрбоглав и еще один сотрудник. А директор массандровского Коктебельского совхоза был уволен за передачу трех бочек вина «Новому Свету» без надлежащего оформления документов. Лишь «Абрау-Дюрсо», директор которого был арестован и расстрелян в 1937 году, остался невредимым. Министерство госконтроля критиковало руководителей «Абрау-Дюрсо» за слабый надзор, приведший к широкому распространению воровства среди сотрудников, однако не обнаружило участия чиновников ни в краже вина, ни в последующих попытках ее скрыть. Зловещим знаком было то, что министерство направило все свои выводы в прокуратуру для оценки обоснованности уголовных обвинений49.
Здесь архивные записи становятся непрозрачными, как и опубликованные в советское время рассказы о «Массандре» и «Магараче», в которых конец их советской истории становления обычно связывается с освобождением Крыма и возвращением из эвакуации50. Тем не менее для виноделов, в частности, «Массандры» последние сталинские годы явно были бурным периодом. Несмотря на расследование Министерства государственного контроля, в 1949 году «Массандра» получила орден Трудового Красного Знамени в честь своего пятидесятилетия и подвигов военного времени. Были награждены и многие сотрудники, в том числе Соболев, возглавлявший Массандровский комбинат с 1937 года, – он получил свою вторую медаль ордена Ленина. В 1949 году Сталин посетил винзавод вместе с Вальтером Ульбрихтом, остановившись на территории «Массандры» в бывшем дворце Александра III. Это было то самое здание, где когда-то располагался институт «Магарач». Близость кремлевской элиты – не только в доме отдыха Сталина, но и в соседнем Юсуповском дворце, ставшем резиденцией ЦК после размещения там советской делегации на Ялтинской конференции в 1945 году, – принесла с собой новые риски. В 1950 году Соболева перевели в Молдову, где он занял пост директора Бессарабского винодельческого комплекса. Почти наверняка это было понижение в должности, связанное с проверкой Министерства государственного контроля и передачей материалов в прокуратуру. Согласно одной из версий событий, на Соболева донес его шофер, живший в соседней квартире. Он подслушал, как Соболев жаловался на высокое положение грузинских чиновников в Главном управлении винодельческой промышленности в Москве и на явное неравенство в распределении федеральных средств между грузинской и крымской винодельческими отраслями. А это было легко спутать с критикой самого Сталина. Уже скомпрометированные расследованиями Министерства госконтроля, Соболев и его жена были арестованы. Соболев был осужден за шпионаж в пользу англичан и приговорен к заключению в трудовой лагерь под Полтавой. Когда здоровье стало его подводить, бывшие коллеги Соболева по «Массандре», рискуя собой, организовали доставку лекарств. Околелов вспоминал в 1998 году, что один из старших механиков «Массандры», будучи бдительным коммунистом, открыто оспаривал правомерность такой помощи. Александр Егоров написал Микояну, давнему покровителю пищевой и винодельческой промышленности, с просьбой вступиться за Соболева. Он утверждал, что обвинения явно необоснованны и что его личное мнение о Соболеве, сложившееся за годы тесного профессионального общения, может быть только положительным. Егоров не питал иллюзий относительно собственной безопасности: его зять, тоже винодел, был расстрелян как раз в те годы51.
Соболев не единственный сотрудник «Массандры», репрессированный в последние годы перед смертью Сталина. В 1951 году был арестован главный винодел Массандровского винзавода № 1 Павел Новичков. Известный своим тонким «винным» обонянием и тем, что делал вина «такие же элегантные, как и он сам», а также тем, что сам конструировал бочки для вина, считая внимание к мелким деталям ключом к созданию лучшего вина, Новичков оставался в Крыму во время оккупации, служа проводником для партизан, которые использовали вино в качестве валюты для покупки в деревнях продуктов и лекарств. В своих мемуарах Леонид Шлейгер вспоминал, что после войны видел в близлежащих селах пустые бутылки из-под вина урожая 1942 года, предположительно те самые, которые Новичков передавал партизанам. Однако, согласно логике позднего сталинизма, добровольное пребывание на оккупированной территории во время войны было равносильно предательству. После ареста Новичкова его бывшие коллеги ежегодно собирались в день его рождения, чтобы выпить за своего друга так называемой «петровской водки», которую Новичков делал, вымачивая почки черной смородины в спирте и через две недели смешивая полученный настой с водкой52.
Соболев и Новичков пережили репрессии. Соболев был освобожден из лагеря в 1953 году, когда его дело было пересмотрено в рамках первой волны послесталинских амнистий. Вскоре последовали официальная реабилитация и восстановление членства Соболева в партии вместе с возвращением наград. С работой в винодельческой промышленности было сложнее. Соболев вернулся в Крым, надеясь, что близость к «Массандре» позволит ему найти работу. Однако преемник Соболева, назначенный непосредственно из Москвы и извлекший выгоду из несчастья Соболева, не захотел его нанять. Старый друг в Ростове-на-Дону, директор Донского винодельческого комплекса, пригласил Соболева к себе. В 1955 году по указанию Микояна Соболев сменил своего друга на посту директора, который и занимал до выхода на пенсию в 1970 году. Новичков же оставался в лагере до 1954 года, когда «Массандру» посетил Климент Ворошилов. Расспросив о судьбе старого винодела, с которым он познакомился во время освобождения Ялты 10 годами ранее, Ворошилов организовал освобождение Новичкова и возвращение его в «Массандру». В «Магараче» Алексей Глоба – организатор par excellence – ушел с поста директора в 1950 году, очевидно по собственному желанию. Герман Валуйко отмечал в мемуарах, что преемник Глобы, Татеос Катарьян, бывший главный ученый секретарь Армянской академии наук, знал по событиям в соседней «Массандре», что он должен как можно скорее навести порядок в бухгалтерии института. С этой целью он нанял бухгалтера из Института субтропических культур в Сухуми, пообещав ему квартиру, и проигнорировал замечание местных партийных чиновников о том, что в предоставлении дополнительных льгот есть что-то неприличное. Катарьян оставался директором института до своей смерти в 1967 году, которая произошла в разгар спора с председателем Главного управления виноградарства и виноделия Украины. Даже в отсутствие террора советская винодельческая промышленность обходилась с руководившими ею весьма сурово.
Неясно, получили ли что-то руководители «Массандры» за свою щедрость в отношении важных посетителей и сотрудников. Проверяющие из Министерства государственного контроля никогда не называли злоупотребление вином взяткой, поэтому едва ли там имели место какой-либо материальный обмен или явное quid pro quo. Однако очевидно, что многие из тех, кому предлагались бесплатные дегустации, – видные виноделы, чиновники из облсовета и бюрократы из Москвы, – были потенциально полезны для «Массандры». Как и блат, повсеместно распространенный в потребительской экономике, некоторые услуги могут быть возвращены в отдаленном будущем, а некоторые и вовсе никогда53. Важнее всего было иметь длинную скамейку друзей, которых можно было о чем-то попросить, и, возможно, именно к этому стремились Соболев и Околелов, принадлежавшие к тому первому, в основном отсутствующему поколению истинно советских виноделов. После войны, когда рухнули многие советские порядки, когда даже простые задачи стали невыполнимыми, Соболев должен был понимать ценность такой сети, равно как и то, что использование дарения вина в качестве пусть и архаичного, но инструмента для обретения политических союзников было небольшой ценой. В этом отношении винная промышленность вписывалась в экономику дарения так, как невозможно было себе представить в других секторах экономики: нельзя же было, например, дарить посетителям металлургических предприятий бесплатные рулоны стали. У Соболева и Околелова просто хватило здравого смысла использовать произведенное «Массандрой» вино так же, как это делали многие их клиенты, – как подарок, выражающий благодарность, гостеприимство и дружбу, и как нечто, что лучше всего прочего разделить со старыми друзьями и новыми партнерами.
И все же вино, которым Соболев и Околелов делились с посетителями, в конечном счете им не принадлежало, что и стало основой для разбирательства, предпринятого Министерством государственного контроля. Хотя их поведение не было коррупцией, достигающей масштабов Маслова в далеком Красноярске, в глазах проверяющих оно было неосторожным, а значит, требовало наказания. Парадоксально, но после проверок «Массандры» и «Абрау-Дюрсо» чиновники винной отрасли, похоже, забыли, что в отношении дегустаций советское административное право их однозначно защищало: им разрешалось употреблять произведенное ими вино для проверки его качества. В 1950‑х годах официальные дегустации стали относительно редкими, и многие представители валуйковского поколения виноделов будут стремиться исправить это, работая над повышением качества советского виноделия перед лицом растущих опасений по поводу эпидемии алкоголизма (о чем пойдет разговор в главе 7). В то время как известные виноградари теряли работу и попадали в тюрьму из‑за чрезмерно щедрых дегустаций, многие представители отрасли решили, что лучше проявить осторожность и покончить с ними вовсе.