В 1922 году Михаил Шлапаков, называвший себя «контрагентом», написал письмо в недавно созданный в Москве Государственный виноградо-винодельческий синдикат. Это письмо, формально посвященное усилиям крымского отдела Комиссариата земледелия по выполнению заказа на 10 000 ведер (более чем 130 000 литров) вина, включало в себя обещание лояльности новому Советскому государству:
Я понимаю смысл советской политики. Я знаю, что возврата к прошлому нет, и, основываясь на положении, высказанном тов. Лениным, – «надолго и всерьез», – уверен, что нам, коммерсантам, сознательно оставшимся в России и предполагающим в ней работать, необходимо принять то новое, что диктует нам советская власть, приспособляясь к новым условиям. Отсюда прямой вывод, если раньше я был, по существу, контрагентом больших русских и заграничных фирм, то теперь в силу объективных условий я должен стать контрагентом советских наркоматов и больших кооперативных объединений.
Хотя знаменитая формула из ленинского обращения к участникам IX съезда Советов в декабре 1921 года (позаимствованная Лениным у Валериана Осинского, чтобы описать, как члены партии должны проводить НЭП) процитирована здесь задом наперед, в целом письмо Шлапакова вполне точно отразило странную атмосферу НЭПа: новое Советское государство искало помощи у самозваных капиталистов и предпринимателей, которыми руководили соображения выгоды. Раскритиковав Наркомат земледелия за «громоздкость» и «неподвижность», Шлапаков предложил создать новое ведомство, которое контролировало бы все производство и продажу вина. Такой шаг создал бы «выгодное положение» как для Комиссариата земледелия, так и, по смелому предсказанию Шлапакова, для него самого. Действительно, в основе его понимания эффективности бюрократии лежали прибыль и деловая хватка. Он утверждал, что новое ведомство, «созданное людьми с коммерческим стажем», такими как он, и «основанное на личной заинтересованности», несомненно, превзойдет «аппараты, созданные на основе использования спецов»1.
Письмо Шлапакова также отражало парадоксальную политику молодого Советского государства в отношении вина. Принятие восемью годами ранее, в царской России, недолговечного закона о чистоте вина подчеркнуло растущее влияние производителей и говорило о политическом признании идеи, что при определении состава вина последнее слово за виноградарями, а не коммерческими посредниками, лучше осознающими потребности потребителей. Вино, другими словами, было достаточно важным ресурсом для регулирования, но не с целью ограничения его потребления или обеспечения здравоохранения (на что были направлены антиалкогольные кампании позднесоветской эпохи), а для продвижения того, что в 1930‑х годах называлось словом «культурность». Как утверждают Стив Смит и Катриона Келли, пристрастия и предпочтения городского «бульвара» были в последние десятилетия царизма причиной большого беспокойства в высшем свете. «Традиционному русскому интеллигенту <…> было трудно, – пишут они, – смириться с тем, что вкусы в удовольствиях менялись в зависимости от меняющихся норм самореализации»2. Именно с этой проблемой столкнулись коммерческие виноградари: предпочтение, отдаваемое населением вину, крепленному зерновым спиртом и подслащенному сахаром, не соответствовало представлениям виноградарей о том, что такое вино вообще, а тем более вино изысканное. В 1914 году правительство Николая II поддержало европеизированные вкусы производителей – в отличие от «вульгарных» и «банальных» вкусов потребителей. Тем самым было отдано преимущество недвусмысленно европейскому определению вина, а само оно сделалось официальным инструментом аккультурации задолго до того, как «культурность» стала частью политического лексикона.
В последнем отношении история вина между модернизацией позднеимперского периода и цивилизационным процессом сталинизма предполагает тонкую преемственность поверх революционной цезуры, вызвавшую в последние годы большой интерес у исследователей3. Однако эта глава посвящена другому – неожиданному разрыву в период русской революции. В последние десятилетия царизма рынок вина становился все более регулируемым. Его производство и продажа были ограничены не только законом о чистоте вина, но и внедренной Сергеем Витте государственной монополией на продажу алкоголя, которая вводилась поэтапно с 1894 года на фоне стремления умерить потребление спиртного населением и поддерживалась до конца царистского периода – благодаря огромным суммам денег, которые привлекала в государственную казну4. Задуманная по образцу схемы, принятой Бисмарком в 1886 году, монополия поставила продажу вина под контроль государства и фактически положила конец семидесятилетней практике сотрудничества производителей с покупателями напрямую5. Поскольку она поставила виноделов в зависимость от лицензированных торговцев, обладавших исключительным правом на розничные продажи, критики часто называли монополию главной причиной «винодельческого кризиса», охватившего отрасль на рубеже веков. Но вместе с этим она отражала специфику отрасли, ставшей слишком большой, слишком прибыльной и слишком важной (по причинам, выходящим за рамки экономики), чтобы избежать регулирующего взгляда государства.
Таким образом, в винной промышленности новое большевистское правительство унаследовало модель государственного регулирования, которая способствовала облагораживанию и аккультурации общества и была финансово выгодна с точки зрения более общих государственных целей индустриализации и модернизации. Тем не менее русская революция не привела к социализму в виноделии и даже не сохранила прежнего уровня государственного участия в нем. Вместо этого, отменив обширную часть царского законодательства, где регулировалось все – от профилактики филлоксеры до фальсификации вина, революция создала практически неограниченный, нерегулируемый рынок вина, просуществовавший до конца 1920‑х годов6. По мнению многих представителей винной индустрии, советская власть преуспела прежде всего в создании хаоса – короче говоря, такого свободного рынка, какого не существовало в конце царской власти.
Последняя оценка, возможно, не так уж и необычна. В 1920‑х годах многие советские коммунисты, закаленные подпольной работой на партию (до революции) и военной службой (в период Гражданской войны), видели в недрах ленинской «новой экономической политики» прячущееся там, пользуясь словами Владимира Маяковского, «мурло мещанина». Задуманный в основном как отход на рыночные позиции с целью восстановить сельское хозяйство и розничную торговлю после семи лет войны и революции, НЭП никак нельзя было принять за коммунизм. Он был временным, стратегическим решением и сочетался с запретом фракционности в партии, чтобы его сторонники не приняли его за нечто постоянное, а противники – за предательство. А вот действительно необычными были те, кто давал столь мрачные оценки свободолюбивому этосу НЭПа. Винная промышленность едва ли была оплотом коммунистических симпатий. В позднецаристские годы в ней доминировали аристократы и иностранцы. Она отличалась пренебрежением к народным вкусам и преклонением перед западными опытом и достижениями. Используя терминологию той эпохи, это были «буржуазные специалисты», «попутчики», «нэпманы» или еще кто похуже. Однако, как и левая оппозиция Коммунистической партии, многие из этих людей выступали за твердую руку государства ради восстановления порядка среди хаоса рынка. Вино, по их мнению, было слишком важным, чтобы пренебрегать им.
В этой главе мы обратимся к политике виноторговли в годы НЭПа, чтобы представить необычную и во многом парадоксальную историю первого советского десятилетия. Историки часто характеризуют НЭП как период революционной скромности, когда необходимость восстановления после семи лет войны и революции превалировала над марксистской мечтой уничтожить частный капитал и капиталистов. Политические дебаты вокруг НЭПа – элемент хорошо известной партийной фракционности, процветавшей вопреки ленинскому запрету на X съезде партии, – сводились в основном к недовольству одних членов партии политикой уступок классовым врагам и защите этой политики другими членами партии. Однако если посмотреть на 1920‑е годы через призму вина, то коммунист и классовый враг окажутся гораздо менее значимыми понятиями, чем производитель (виноградарь и/или винодел) и продавец. На самом деле оба сегмента винной экономики, производство и продажа, были похожи тем, что в них сочетались тонкий глянцевый слой коммунистической администрации наверху и широкие ряды некоммунистов и явных противников большевизма посередине и внизу. Конечно, в глубине души коммунисты скептически относились к коммерческому сектору и занятым в нем – то есть к посредникам и торговцам, таким как Шлапаков, предложивший извлечь прибыль из схемы арбитража между виноградниками на юге и магазинами на севере. Как отметила Эми Рэндалл в своем исследовании советской розничной торговли при Сталине, многие коммунисты в 1920‑х годах считали, что коммерция является «несоветской» по своей природе7. Однако и производители – в частности, в винодельческой промышленности – не то чтобы могли претендовать на симпатию нового советского правительства. В подавляющем большинстве случаев это были мелкие фермеры и частные землевладельцы. И зачастую – нерусские. Некоторые были потомками колонистов из‑за рубежа; до 1914 года их виноградники и производственные мощности были важным источником занятости для местного населения. Аналогичным образом, коммерческие виноградари часто были детьми привилегированных людей, имевших обширные связи с царским правительством. Тем не менее из‑за важности вина как отличительной черты культурности, а также из‑за глубоко укоренившегося и часто иррационального страха, что коммерческие посредники чрезмерно и несправедливо наживаются на продаже вина, советское правительство стремилось защитить тех, кого почти наверняка называли бы спекулянтами, эксплуататорами или словом еще худшим, если бы они, например, сажали рожь под Рязанью, а не ухаживали за виноградниками под Херсоном. Иронию момента подчеркивает тот факт, что в первые годы НЭПа главным коммерческим злодеем, в глазах многих, было ведомство, подчиненное Высшему совету народного хозяйства (Весенхе), – Государственное акционерное общество по производству и торговле винными и водочными изделиями («Винторг»), координировавшее оптовую и розничную виноторговлю.
Хотя дерегулирование производства и продажи вина в 1920‑х годах и стало неожиданным отходом от опыта позднецаристского периода, беспокойство о пагубном влиянии коммерческих посредников, особенно на производителей, имело непосредственный прецедент в период fin-de-siècle, ведь именно оно лежало в основе закона о чистоте вина 1914 года. Таким образом, история вина поверх революционного слома размывает категории, которые историки часто используют для осмысления различных групп и интересов, столкнувшихся в 1917 году. Как и вроде бы буржуазные газеты, ведшие «антибуржуазную» пропаганду весной и летом 1917 года, и новые советские лидеры, нашедшие полезную модель полностью мобилизованного и милитаризованного государства в опыте царской России периода Первой мировой войны, точно так же вино поднимает вопросы о том, что конкретно значило быть коммунистом и некоммунистом в эпоху русской революции, о различиях между позднеимперским и ранним советским периодами, а также о том, где и почему зародилась советская политика8.
Дэвид Энгерман отмечает, что многие из западных наблюдателей, следивших за происходящим в Советском Союзе в течение первых десятилетий его существования, были очарованы тем, что Джордж Ф. Кеннан назвал «романтикой экономического развития». Независимо от своих политических симпатий они разделяли со своими советскими коллегами веру в быстрое экономическое развитие и неизбежность его издержек, что породило слепоту к сталинским злодеяниям9. В этой главе показывается существование подобной неожиданной общности между группами, политические различия которых обычно считают первостепенными. Поскольку при царизме производителям вина приходилось бороться за прибыль, а также из‑за широко распространенных и вполне обоснованных волнений по поводу того, какое вино действительно нужно потребителям, главные фигуры в раннесоветской винной индустрии глубоко скептически относились к сравнительно свободному рынку, порожденному НЭПом. Они разделяли с коммунистическими руководителями, которым в конечном счете подчинялись, глубокую веру в то, что государство является наиболее рациональным и благотворным инструментом для упорядочения винного бизнеса, обеспечения качества как первостепенной задачи и гарантии того, что великий проект вестернизации – который вино представляло с того самого момента в XVII веке, когда иностранные купцы посадили Vitis vinifera под Астраханью, – будет продолжаться без перерыва. Как и в исследовании Энгермана, такие убеждения порождали свои формы слепоты в отношении намерений советской власти.
Одна из самых поразительных особенностей текстов по истории виноградарства и виноделия в Российской империи и Советском Союзе, особенно опубликованных после 1917 года, – это отсутствие описаний таких прозаических бедствий, как заморозки в конце весны или дождь перед сбором урожая, плесень на винограде или переизбыток уксусной кислоты в бутылках. Словом, удачи и промахи, отличающие великие вина от проходных, в рассказах о российском и советском виноделии обходятся стороной, хотя фрагментарные архивные свидетельства говорят о том, что виноградари и производители думали о таких вещах постоянно10. В отличие от того, что известно об истории более прославленных винодельческих регионов, таких как Бордо и Тоскана, советские виноградари как будто не производили запоминающихся винтажей, которые получаются, когда все не зависящие от человека факторы соединяются с мастерством виноградарей и виноделов и дают неоспоримо великое вино; вместе с тем советские виноградари как будто и не страдали из‑за ужасных винтажей, годившихся разве что для переработки в уксус (что порой действительно случалось). Вместо этого, согласно публикациям, наблюдался лишь неуклонный рост производства, потребления и успеха, свидетельствующий о том, что Российская империя, а затем и Советский Союз становились самостоятельной винной державой.
Но, конечно, вне страниц этих исторических повествований российские производители были слишком хорошо знакомы с бедствиями, возможно даже лучше, чем их коллеги во Франции и Италии. За столетие они пережили четыре катастрофы, вызванные или же усугубленные человеком: медленное разорение насаждений из‑за филлоксеры, появившейся на берегу Крыма незадолго до конца 1870‑х годов, когда она была обнаружена, и неудачные действия царского правительства по борьбе с ней; «непрерывный кризис» в годы Первой мировой, революции и Гражданской войны; немецкая и румынская оккупация и разграбление Южной Украины, Южной России и Крыма во время Второй мировой и, наконец, смешение вина и водки в антиалкогольной политике позднесоветского периода11. Самой разрушительной из этих катастроф был военно-революционный период. Целые районы винодельческого пояса были отторгнуты от Советского Союза в конце Первой мировой. Бессарабия, на которую приходилось около 20% виноградарства царской империи, была аннексирована Румынским королевством, и потеря эта не была возмещена до тех пор, пока Красная армия не заняла этот регион в соответствии с секретными протоколами пакта Молотова–Риббентропа в 1940 году. Одесса, которая более века служила главной винной базой России, была оккупирована в 1919 году французскими войсками12. В период Гражданской войны подвижность линий фронта в Крыму и на украинском юге делала винные погреба заманчивой мишенью для обеих сторон13. Даже Закавказье, хотя и временно, ускользнуло от большевиков.
Красной нитью через все это проходит запрет на розничную продажу алкоголя, который царское правительство ввело ради трезвости военного времени в 1914 году, а большевистское правительство оставило в силе – в случае с вином – до 1920 года. На самом деле запрет на продажу вина никогда не был абсолютным. В месяцы, предшествовавшие сентябрю 1914 года, когда Николай II объявил о полной отмене продажи водки, власти южных губерний, возможно чувствуя ветры умеренности, сделали ряд исключений из запрета, более или менее пережившие военные годы. В августе 1914‑го в Одессе ограничили розничную продажу вина временем с 11 утра до 2 часов дня, и эту схему скопировали в Симферополе, Феодосии и Мелитополе. В сентябре 1915 года производители вина в Крыму, многие из которых обладали значительным политическим влиянием, получили право продавать готовое вино напрямую потребителям, предварительно заручившись согласием губернских налоговых органов. Поскольку это исключение не учитывало крымских татар, которые обычно продавали виноделам неготовое виноградное сусло, позже это исключение было распространено на вино в любой стадии производства. Но хуже запрета были для коммерческих производителей и виноградарей общие условия военного времени. Война нарушила поставки сульфата меди, который производился в Англии и Франции и широко использовался в качестве фунгицида для виноградников. Осенью 1915 года власти Тифлиса сообщили, что недостаточное снабжение сульфатом меди были одной из причин того, что урожай в Закавказье оказался меньше среднего. К 1916–1917 годам, в условиях общего экономического кризиса последней фазы царизма, начали разрушаться и внутренние сети распределения14.
В 1920 году чиновники «Главспирта» (Главного управления спиртовой и спиртоводочной промышленности) подсчитали, что общая площадь коммерческих виноградников с относительно современными формами выращивания сократилась с 232 000 десятин (2529 квадратных километров) в 1914 году до 71 000 (774 квадратных километра) в 1920 году, в основном из‑за территориальных потерь в Бессарабии и Закавказье. Общий объем довоенного производства составлял 66,1 миллиона ведер, что эквивалентно почти 870 миллионам литров вина; в 1920 году эта цифра сократилась на 90%15. Вторая перепись виноградников, циркулировавшая в Совнаркоме после реинкорпорации Закавказья в 1922 году и составленная, видимо, по указанию Николая Жиделёва, старого большевика и члена-учредителя ЧК, курировавшего производство и продажу вина в Управлении делами Совнаркома, установила, что 150 000 десятин (1638 квадратных километров) коммерческих виноградников (что эквивалентно 60% довоенных посадок) были потеряны для Советского Союза в Бессарабии или погибли за эти годы. Те виноградники, что остались, «пришли в полудикое состояние» и из‑за многолетнего отсутствия обрезки и ухода были вдвое менее плодородны, чем прежде16.
Для садоводов и виноградарей годы войны, революции и запретов обернулись прежде всего нищетой и хищническим истреблением. Бывшее коронное имение Абрау-Дюрсо, расположенное в 20 километрах к западу от Новороссийска на Черном море и когда-то являвшееся частной собственностью семьи Романовых, с приходом советской власти было преобразовано в совхоз, но его довоенное величие было разрушено. «Положение [Абрау-Дюрсо] можно назвать катастрофическим, – писал один чиновник в московский ВЦИК в 1922 году, – средств и продовольствия тоже недостает, кругом царит бандитизм, рабочие голодные и оборванные», и все же «остаются значительные запасы ценных вин в надежде, что центр придет им на помощь». Последнее было не просто гиперболой. В 1919 году Антон Фролов-Багреев, главный виноградарь Абрау-Дюрсо и впоследствии так называемый отец советского шампанского, был захвачен в плен вооруженными рабочими, требовавшими ключи от погребов Абрау-Дюрсо. Когда он отказался, его приказали расстрелять; избежать этой участи ему удалось благодаря подчиненным, спрятавшим его среди винных бочек и попросившим о помиловании. Помощь пришла в Абрау-Дюрсо в 1921 году через представительство Комиссариата внешней торговли в Новороссийске, но сопутствующие условия были настолько обременительными и эксплуататорскими, что совхозные рабочие отказались их принять. Комиссариат предложил в обмен 500 пудов американской муки, вероятно полученной из поставок Красного Креста для помощи голодающим, из расчета 1 пуд муки (16,38 килограмма общей стоимостью около 7 миллионов рублей) за каждые 1,5 ведра вина (19,68 литра стоимостью 39 миллионов рублей)17.
В Крыму, который в 1920 году стал последним оплотом генерала Врангеля после поражения на Северном Кавказе, ситуация была не менее тяжелой, поскольку подвижные линии фронта и неизбежность поражения белых превратили винные погреба в ценные семейные реликвии, которые было необходимо эвакуировать, – в противном случае они разграблялись. Антибольшевистское военное правительство Юга России осаждали просьбами разрешить эвакуацию аристократических винных погребов, которые не были ни маленькими, ни легкотранспортируемыми. Голицыны, наследники самого известного винодела России, просили разрешения на перевозку под международным флагом 20 000 бутылок, в основном с этикетками Нового Света и Абрау-Дюрсо, из семейного погреба через порт Феодосии. На исходе Гражданской войны судоходные места были нарасхват, поэтому многие взяли дело в свои руки. Так, 5 апреля судовые агенты в Ялте провели рейд на греческом пароходе «Константин», ходившем под флагом Лиги Наций. В его трюме они обнаружили 1000 бутылок тридцатилетнего вина из Массандры, которое бывший царский министр сельского хозяйства пытался отправить члену крымского правительства, уже бежавшему из России. Поскольку было неясно, было ли вино приобретено в Массандре законным путем или украдено, груз задержали до проведения расследования. Со своей стороны, военное правительство Врангеля увидело в массандровских подвалах актив, который можно было продать для поддержки переселения за границу и продолжения борьбы внутри страны. Летом 1920 года сельскохозяйственное управление военного правительства приказало своим представителям в Европе организовать экспорт и продажу от 40 000 до 100 000 ведер массандровского вина. Это было эквивалентно 524 800–1 312 000 литров18.
В условиях отступления и эвакуации зачастую было трудно отличить инициативу правительства и законные коммерческие предприятия от мародерства. За несколько месяцев до того, как войска Михаила Фрунзе захватили Крым, фирма «Юровет» (Южно-Русское общество внешней торговли) попыталась в последний раз нажиться на иностранном увлечении винами с Южного берега, достигшими значительной известности в последние десятилетия царизма. В мае 1920 года делегация «Юровета» прибыла в Лондон для проведения дегустации образцов из 250 бочек красного столового вина (урожая 1915 года), 232 бочек белого столового вина (1913 года), 250 бочек портвейна (1912 года) и 25 бочек муската (1912 года) – все крымского происхождения и доставлены через Стамбул в условиях, гарантирующих их качество. Были приглашены «известные в Лондоне специалисты по вину» и «дегустаторы» из лондонских торговых компаний. «Отзывы этих специалистов превзошли самые смелые ожидания, – сообщил один из членов экспедиции «Юровета», – особенно если принять во внимание, что доставленное в Лондон вино не принадлежит к номерным (прейскурантным) удельным винам и отнюдь не является лучшими образцами соответствующих типов вина крымских государственных имений». Лондонские критики отметили, что красные и белые столовые вина были «превосходного качества» и «безусловно найдут сбыт на здешнем рынке». Портвейн был «исключительным и вполне мог сравниться с лучшим португальским». А крымский мускат оказался намного лучше испанского, обычно продаваемого в Великобритании. После заключения контракта секретарь фирмы-закупщика признался, что предложенное «Юроветом» вино было гораздо лучшего качества, чем 300 бочек крымского вина, которые фирма ранее приобрела у частного продавца. Очевидно, то вино было украдено и доставлено в Лондон в менее благоприятных условиях19.
Даже после прихода советской власти в Крым вино оставалось объектом наживы как для правительства, располагавшего скудными средствами, так и для населения, жившего в отчаянной нищете. В течение 1921 года крымские совхозные рабочие уничтожали запасы «старых весьма ценных вин» из бывших коронных имений – путем индивидуального расхищения и потребления, простой небрежности и несанкционированной продажи. Для этого у них был неожиданный стимул. Комиссариат земледелия, который, согласно раннесоветскому законодательству, имел исключительное право закупать вино у совхозов, установил на него столь низкие цены, что вино в глазах Советского государства было «бесценно». «В то время как мы здесь изредка продаем вино по цене 1 000 000 рублей за ведро столового и крепкое за 1 800 000 рублей или же за 1 пуд муки, – писал корреспондент из совхоза под Ялтой в московский Совнарком, – здесь, в Ялте, есть возможность реализовать вина в размерах, необходимых для зимних работ на винградниках». В то же время через свои отделы в Симферополе Комиссариат земледелия закупал вино по значительно более низким ценам: 240 000 рублей за ведро столового вина из Массандры и 760 000 рублей за крепленое вино – и даже претендовал на подвальные помещения в Массандре и использование все более редких бутылок для вина, закупленного в бочках. Зерновые биржи, которые организовывал Комиссариат земледелия, также были менее выгодны для совхоза, поскольку оценивали вино в 20–25% от суммы, которую совхоз мог обеспечить самостоятельно. Советская власть «производит явно убыточные и даже преступные операции с вином», писала чиновница Совнаркома О. Н. Клинкова после посещения Южного берега Крыма осенью 1921 года. Пообщавшись с совхозными работниками, «правда, не проверенными, но внушающими доверие», Клинкова писала, что ни запасов, ни денег на содержание виноградников не было. Нелегальная продажа вина велась с «добрыми намерениями» и была не более преступна, чем продажи «самого Наркомзема» (то есть Комиссариата земледелия)20.
На самом деле проблемы крымского производства были глубже, чем кризисы, вызванные войной и революцией. Когда в последние годы царизма – на фоне ряда успехов на международных конкурсах – цены на крымские вина взлетели до небес, проворные купцы начали скупать крымскую продукцию, чтобы смешивать ее с менее дорогими винами из Бессарабии и Туркестана. Хотя, согласно царскому законодательству, на получившихся купажах можно было указывать крымское происхождение, в результате этого происходило «обезличивание» крымского вина ради прибыли. Аналогичным образом, в первые годы НЭПа Комиссариат земледелия был склонен добавлять воду в запасы крепленого крымского вина, продажей которого он занимался, чтобы имеющийся на руках после продажи общий объем вина не уменьшался. «В среде виноторговцов, – писала Клинкова, —
до сих пор господствует убеждение, что крымское вино в чистом виде выпускать на рынок нельзя, что оно и теперь должно существовать, поскольку необходим сдабривающий материал для кавказских, туркестанских и других вин в целях придачи им типа крымских и благодаря этому искусственно взвинчивать на них цену».
Эта последняя тенденция была очевидна уже в 1924 году, когда отдел по концессионным делам Комиссариата земледелия рассмотрел причудливое предложение (очевидно, внутреннего происхождения) об экспорте вина с Южного берега Крыма во Францию. Авторы этого плана, явно не имевшие понятия ни о сложной иерархии терруара, определяющей французское вино, ни о славе вин из престижных коронных виноградников на Южном берегу, достигнутой в последние десятилетия царизма, надеялись завлечь французских производителей идеей смешивания крымского и французского вина для повышения содержания алкоголя в последнем. Для чиновников крымского отделения Центрального правления государственного виноградарства и виноделия («Винделправления»), к которым обращался Комиссариат земледелия, эта идея была нелепой по нескольким причинам – и прежде всего потому, что крымское вино рассматривалось ее авторами как взаимозаменяемый товар, сводимый в конечном счете к содержанию алкоголя. Но это логика водки, а не терруара. Учитывая, что при царизме никто ничего подобного не делал, крымские чиновники считали маловероятным, что французские производители подвергнут терруар своих вин такому компромиссу. Более того, проблема в Крыму заключалась не в том, что качество и количество продукции упало настолько резко, что потребовались подобные отчаянные меры. Фактически уровень производства в Крыму начал восстанавливаться в 1923 году, когда 689 десятин (753 гектара) виноградников в винных совхозах произвели 97 000 ведер (1 192 130 литров) вина – против 40 000 ведер (491 600 литров) двумя годами ранее. А вот внутренний спрос и сети распределения рухнули – причем до такой степени, что многие работники совхозов голодали, несмотря на значительные запасы вина в погребах21.
Среди руководителей раннесоветской винодельческой промышленности было принято считать, что советская власть обладает уникальными возможностями для решения этих проблем – путем поощрения потребления вина, регулирования его производства и продажи, а также рационального сочетания сортов и регионов друг с другом. В прошлом вино кое-где оказывалось коммерчески жизнеспособным только при смешивании с крымским. Внимание к жизнеспособности могло бы помочь советским виноградарям осуществить «регионализацию», коротко говоря – своего рода прототерруар, где на основе «естественного отбора» каждый виноградарский регион будет производить только те вина, для которых он лучше всего подходит22. В отличие от Франции, где идея терруара как чего-то невыразимого и необходимого для великого вина возникла в ответ на стандартизирующие импульсы современного производства, в Советском Союзе терруар был прежде всего проблемой научной – то есть проблемой подбора правильного винограда к правильным почве и климату23. Поскольку урожайность виноградников в Крыму была в пять раз ниже, чем на Кавказе, выращивать одни и те же сорта в обоих местах не было смысла. Крым идеально подходил для десертных вин и сортов, пользующихся спросом у потребителей, в то время как Кавказ, Туркестан и юг Украины лучше всего подходили для столовых вин.
Несмотря на мрачные оценки состояния отечественного виноградарства в начале НЭПа, оптимизм в отношении потенциала Советского Союза как винной державы после семи лет войны и революции не ослабевал. «Россия по своим естественным условиям, – писал тот же чиновник Совнаркома, который в 1922 году сокрушался по поводу советских усилий в области виноградарства и виноделия, – могла бы стать передовой винодельческой страной, развивая промышленное виноградарство до ее естественных пределов, то есть площадью 2 миллиона десятин». Последняя цифра, а это почти 22 000 квадратных километров виноградников, в девять раз превышала площадь, которая, как считалось, находилась под прогрессивным культивированием в конце царистского периода. Это было эквивалентно современной площади виноградников во Франции, Италии, Португалии, Испании, Германии и Австрии вместе взятых. Хотя и было принято говорить, что царское правительство растратило этот природный потенциал, позволив соперникам, таким как Австралия и Южная Америка, превзойти Россию по площади виноградников, но только самый циничный коммунист мог отрицать успехи виноградников бывших коронных имений – Массандры, Ай-Даниля, Абрау-Дюрсо и Нового Света, – которые имели мало конкурентов за пределами Франции. Даже на Кавказе, где после завоевания в XIX веке многие из наиболее перспективных виноградарских районов в Кахетии и других местах были включены в состав коронных имений и где дегустационные успехи были скромными, характерный для виноградарства парадокс маргинальных почв означал, что урожаи были щедрыми – часто в семь–девять раз больше на десятину, чем в случае с виноградниками в Крыму. Хотя получавшееся там вино было «грубее» крымских аналогов, поскольку у лозы не было проблем с производством винограда, оно оказывалось «характерным», то есть вкус его был таким, каким и должен был быть. Для самых оптимистичных защитников советского виноградарства в Совнаркоме и других учреждениях реализация всего винного потенциала Советского Союза подразумевала не что иное, как прекращение бедствия алкоголизма: «Отравляемый в течении столетий сивухой, русский организм может лишь постепененно отвыкнуть от пъянства»24.
Попытки Советского Союза укрепить виноградарство и виноделие начались в последние месяцы Гражданской войны, когда значительные участки черноморского винодельческого пояса были вновь включены в состав территорий, управляемых из Москвы. Виноградники и производственные мощности коронных имений были переданы непосредственно в ведение Совхозного управления Комиссариата земледелия. Хотя в их число входили многие из самых престижных винодельческих предприятий Российской империи, такие как «Абрау-Дюрсо» и «Ай-Даниль», общая площадь виноградников была небольшой: 300 десятин (327 гектаров) в Крыму, 500 – на Северном Кавказе, 100 – в той части Бессарабии, что осталась в составе Советского Союза, и 500 – в Закавказье. В 1921 году объем производства в бывших коронных имениях составил 450 000 ведер (5 535 000 литров) – менее 10% от всего послевоенного производства25. За исключением горстки иностранных специалистов, которые работали в имениях короны до 1914 года и судьба которых после 1917 года так и остается неопределенной, национализация не привела к большим практическим изменениям в повседневной жизни. Не способствовала она и быстрому преодолению послевоенных лишений.
Более серьезной проблемой были мелкие фермеры, на долю которых приходилось подавляющее большинство площадей виноградников. Поскольку крепостного права на юге в значительной степени не существовало, виноградарями были в основном помещики и частные землевладельцы26. При царизме они же были и основным источником вина, которое разбавлялось после продажи посредникам. 8 апреля 1920 года Совнарком разрешил виноградарям производить вино. По правде говоря, это было скорее поощрение, чем разрешение, поскольку в 1920 году запрет был далеко не единственной причиной остававшегося гнить на лозах винограда. И тем не менее это решение провело юридическое различие между вином и водкой, которая оставалась под запретом до 1925 года, и предвосхитило декрет от 26 августа 1920 года, в котором Совнарком отменил запрет на розничную продажу вина (с содержанием алкоголя менее 20%), действовавший с начала Первой мировой войны. Для стимулирования производства Комиссариату земледелия была предоставлена монополия на оптовые закупки вина, что позволило создать единый государственный винный резерв для нового производства. На подчиненное комиссариату ведомство, «Винделправление», были возложены задачи пропаганды передового опыта среди фермеров и виноградарей и надзора за винным резервом27.
Через шесть лет после отмены государственной монополии как части запрета на розничную продажу алкоголя в военное время и через три года после прихода к власти большевиков Советский Союз создал монополию на оптовую торговлю вином, сильно напоминавшую схему Витте28. Как и в случае со схемой Витте, невозможно было полностью отделить монополию от доходов, особенно экспортных, которые, как надеялись ее сторонники, она должна была приносить. Однако предложение об экспорте крымских вин во Францию показало, что амбициозность экспортных схем часто была обратно пропорциональна знаниям их разработчиков о вине. В 1920 году К. М. Френкель, член коллегии «Главспирта» и в течение недолгого времени директор «Винторга», призывал своих коллег быть реалистами в отношении экспортных планов. «Высокое качество русских вин определенных сортов и типов дает основание предполагать полную возможность реализации этих вин на заграничном рынке», – писал он. Однако он также отмечал, что западный рынок переполнен винами из Франции, Испании, Португалии, Италии и Алжира и что даже лучшим российским винам царистского периода – из Нового Света, Абрау-Дюрсо и других коронных имений – оказалось очень трудно конкурировать по цене с западными соперниками. Учитывая тот факт, что русские вина полностью отсутствовали в годы войны и блокады, а также предполагая гипотетические затраты на рекламу, Френкель считал, что есть все основания для скепсиса относительно возможного успеха экспорта29. Согласно приложению, которым сопровождался распространенный в «Главспирте» доклад о введении винной монополии и автором которого, судя по всему, был Френкель, винодельческие регионы, такие как Туркестан, вышедшие из войны и революции сравнительно невредимыми, могли в краткосрочной перспективе выиграть от экспорта вина за границу, даже если такая деятельность будет осуществляться в ущерб производству изюма. И действительно, незадолго до того Туркестан сдал в Комиссариат внешней торговли 50 000 ведер вина для продажи за границу. Однако Френкель утверждал, что внутренний спрос на вино вскоре догонит и превзойдет уровень производства винодельческих регионов, а значит, экспортируемое за границу вино придется заменить «заграничными суррогатами»30.
Именно эту проблему и пыталась решить винная монополия, заменив потребительский спрос, сильно атрофированный и непостоянный в результате военной политики царизма и общего развала экономики, на государственный спрос, теоретически бесконечный или, по крайней мере, значительно превышающий производственные возможности. В этом отношении винная монополия отличалась от других видов политики, связанных с военным коммунизмом, таких как реквизиция зерна, национализация промышленности и нормирование, которые имели «выраженную антибуржуазную направленность» и ориентировались на предложение, то есть должны были обеспечивать достаточное снабжение продовольствием и материально-техническими ресурсами в условиях, когда спрос значительно превышал предложение31. Однако после перехода к НЭПу различий не стало. 9 августа 1921 года в рамках общего отхода Советского государства из сельскохозяйственного и розничного секторов экономики советская винная монополия была отменена – менее чем за три недели до своего первого дня рождения и, по мнению многих в винной промышленности, задолго до того, как это следовало бы сделать. «Разрешение свободной торговли вином, – предупреждал некий чиновник из Наркомата земледелия, – бывшим до сего времени монопольным государственным продуктом, запрещенным к широкому потреблению, переводит вино на положение рыночного товара со всеми отсюда проистекающими экономическими последствиями»32.
У этих «экономических последствий» было несколько взаимосвязанных аспектов. Самое главное – были веские причины опасаться, что потребительский спрос на вино, по крайней мере на то, которое производила советская винная промышленность, будет слабым, причем даже в отсутствие водки. Последняя оставалась под полным запретом до 1924 года, когда была разрешена 27-градусная водка (так называемая «рыковка»), и под частичным – до следующего года, когда на прилавках магазинов впервые с 1914 года появилась водка крепостью 40 градусов. Зато спрос на вино, смешанное с зерновым спиртом и сахаром – одним словом, фальсифицированное, – был совсем другим. Считалось, что в довоенный период фактическое потребление вина как минимум вдвое превышало официальные данные, в основном из‑за распространенности на рынке фальсифицированных вин. Это была проблема, которую, хотя и недолго, решал закон о чистоте вина (к тому времени уже отмененный) и возвращение которой затем предотвращали запрет на производство и продажу вина и советская винная монополия. Однако после того, как в 1920–1921 годах они перестали существовать, ни правовых ограничений, ни механизма предотвращения фальсификации вина до 20% алкоголя больше не было.
Отмена винной монополии также внесла большую путаницу в определение роли «Винделправления», «Главспирта» и «Винторга» и взаимоотношений между ними. В отсутствие единого государственного винного резерва «Винделправление» осталось почти без портфеля и тем более без источника дохода. Однако оно должно было служить связующим звеном между совхозами и частными производителями, с одной стороны, и государственной властью – с другой, помогая при этом восстанавливать виноградарство. В 1921 году это ведомство оказалось в столь тяжелом финансовом положении, что взяло кредит в Государственном банке, не имея возможности его вернуть. По всем признакам, писала Клинкова в отчете Жиделёву в 1922 году, «Винделправление» стало «несостоятельным должником». Оно было не в силах «перейти к практической работе», было занято «пока что лишь штурмами на „Винторг“», а преуспело в основном «в проведении заседаний и писании докладов». И у него не было ни одной бутылки вина в московском погребе, которую оно могло бы продать, чтобы поддержать содержание виноградников. Аналогичным образом, хотя и с менее катастрофическими результатами, конец винной монополии удалил из винной экономики и «Главспирт». Поскольку его основной задачей было регулирование производства и продажи водки, которая в условиях запрета пользовалась огромным спросом, многие его сотрудники считали, что у них есть все возможности для решения проблемы фальсификации вина. Так, члены коллегии сначала выступали против отмены винной монополии, а затем, после отмены, ратовали за повышение институциональной роли «Главспирта». «Необходимо констатировать несомненный факт», – писал один из чиновников «Главспирта»:
Полная неопределенность, хаотичность современного положения этой важнейшей отрасли промышленности. <…> Единственный верный путь: все винодельческие хозяйства (винодельни, подвалы, склады и погреба) передать Главспирту. Специальному выяснению подлежит вопрос о судьбе мелкого «трудового» виноградарства и виноделия, имеющего кустарный характер33.
Заманчиво увидеть в этом ранний призыв к коллективизации виноградарства и виноделия. Однако это был весьма своеобразный призыв, поскольку он был лишен идеологического подтекста, который так часто сопровождает обсуждение зерновой экономики. Мелких виноградарей никогда не представляли как закоренелых спекулянтов, стремящихся нанести ущерб советской власти. Напротив, они были жертвами нерегулируемого рынка, где настоящие деньги крутились в торговле. В 1921–1922 годах это была сфера деятельности «Винторга», который в сравнении с «Винделправлением» был при деньгах. В его распоряжении было все вино, конфискованное из частных и коммерческих погребов во время Гражданской войны. В его инвентарном списке насчитывалось 89 000 ведер вина из лучших крымских совхозов – бывших коронных имений, а иногда он еще и завладевал вином, попадавшим в Москву неофициальным путем.
В первые месяцы НЭПа было предложено несколько творческих схем, призванных устранить бюрократическое неравенство между торговлей и производством: от создания государственной акционерной компании, в которую ключевые игроки винной индустрии внесли бы средства для поддержки производителей и виноградарей в обмен на пропорциональную долю их продукции, – через создание централизованного винного синдиката, который координировал бы все аспекты производства и продажи вина, – до государственно-частных предприятий, которые привлекли бы иностранный капитал обещанием доходов от экспорта. Но все это осталось лишь на бумаге, потому что Френкель, глава «Винторга», был «категорически против» любого соглашения, которое ослабило бы влияние его ведомства, отдавая роль в торговле недавно упраздненному «Винделправлению». По мнению Френкеля, главной проблемой виноделия был недостаточный спрос, и решить ее мог только «Винторг». Пока советские граждане не начнут покупать вино в больших количествах, усилия по увеличению производства, возложенные на «Винделправление», будут контрпродуктивными34.
Легко понять, почему столь многие за пределами «Винторга» испытывали дискомфорт от такого статус-кво. Параллели с позднецаристским периодом были слишком очевидны, чтобы их игнорировать. Советской власти удалось воссоздать в бюрократической форме статус-кво, существовавший до принятия закона о чистоте вина в 1914 году. Учитывая, что последний был принят в последний момент, это неудивительно. Как отмечает Льюис Сигельбаум, советское административное государство, то есть те ведомства, которые подчинялись комиссариатам и в конечном счете Совнаркому, функционировали во многом так же, как и их царистские предшественники: номенклатура, конечно, была другая, а вот персонал – примерно тот же35. До 1914 года по целому ряду причин производители находились в невыгодном конкурентном положении по отношению к купцам, которые часто смешивали вино с сахаром и спиртом, чтобы удовлетворить вкусы населения. К 1921 году вино снова вышло из-под благожелательного взгляда государственного регулирования, что привело к тем же пагубным результатам. В 1921–1922 годах «Винторг» даже приказывал разбавлять вино на своих складах зерновым спиртом, создавая тем самым нечто такое, что не обязательно было вином, но определенно пользовалось спросом. Это была «преступная фальсификация», писала Клинкова, игнорируя тот факт, что царский закон о чистоте вина в 1917 году канул в Лету вместе с царизмом и что все вино с содержанием алкоголя менее 20% было легальным. Во всем этом виделось намерение «провести под новым соусом старую царскую монопольку», на этот раз с «Винторгом» в роли шеф-повара. Разумеется, параллель с царскими временами была не вполне точной. Из-за запрета некоторые случаи фальсификации, а именно те, в которых содержание алкоголя в готовой продукции превышало 20%, преследовались по закону как бутлегерство («шинкарство») и, следовательно, были занятием предприимчивых людей и частных магазинов, а не государственных учреждений36. Более того, до конца 1922 года у «Винторга» не было сети государственных магазинов («казенок», как их называли в позднецаристский период), имевших право продавать алкоголь. Вместо этого он продавал кооперативам и частным магазинам водку «только вполовину уменьшенной крепости» (на деле – вино, крепленное спиртом до 20%). Тем не менее, следуя спросу потребителей на фальсифицированное вино, «Винторг» показал, что его политика «определялась торговлей» и что торговля вином была передана агентству, которое не имеет ничего общего с виноградарством и виноделием37. Идея вина как вместилища культурности была решительно отброшена в сторону.
Официальная озабоченность деятельностью «Винторга» говорит о том, насколько гибким и двусмысленным мог быть НЭП для бюрократов, которым было поручено его реализовать, и насколько парадоксальными были те месяцы 1921 и 1922 годов, когда они этим занимались. По мнению чиновника Совнаркома О. Н. Клинковой, исследовавшей по поручению Николая Жиделёва экономику виноделия, производители вина – среди которых, конечно, были и коронные имения, превратившиеся в винные совхозы, и гораздо более многочисленные частные владельцы виноградников – подвергались эксплуатации со стороны советского правительства в лице «Винторга», получавшего несправедливую долю доходов от их производства. «У „Винторга“ нет ни одного куста виноградника», – писала Клинкова. Однако доходы от продажи вина «идут на усиление его торгового аппарата, который душит производителей». А ведь в Советском государстве садоводы и виноградари должны иметь право «продавать продукты своего труда». «Винторг» был неправ и в других отношениях. Он предлагал потребителям фальсифицированный продукт, тем самым отказываясь от цивилизующих свойств вина и воскрешая худшую часть царской винной монополии. Он вступил в нечестную конкуренцию с «Винделправлением», действуя как монополист, несмотря на то что советская винная монополия была отменена. Почему вообще терпят «методы чисто капиталистического порядка, то есть путем конкуренции обеих организаций», вопрошал, имея в виду «Винторг», чиновник Наркомата земледелия38.
Неравенство между производителями и продавцами вина было столь вопиющим, что привлекло внимание самого Ленина. В феврале 1922 года он обратился к Ивану Мирошникову, служившему помощником в административном отделе Совнаркома, с вопросами о том, выражены ли цены на вино в золотых рублях, не выше ли они довоенных цен, кто конкретно получает прибыль от продажи вина и «кто в целом следит и отвечает за это дело». Через несколько недель Жиделёв ответил, что за винным хозяйством следили два учреждения – «Винторг» и «Винделправление». Он писал, что вино продавалось как государственным предприятиям, таким как ГУМ и «Мосторг», где цены были низкими, так и частным лицам на комиссионных началах, где цены были значительно выше. Это затрудняло выяснение себестоимости вина, но все вырученные от его продажи средства шли «на развитие виноградо-винодельческой промышленности»39. Как следует из вопроса Ленина, за идеей о том, что неравное разделение между «Винторгом» и «Винделправлением» было неоправданным и неустойчивым и что Советскому Союзу нужен один человек или орган, который отвечал бы за винодельческую промышленность в целом, стояли могущественные интересы. До самого конца Френкель утверждал, что такая идея представляла собой «безнадежную путаницу» и что статус-кво, при котором вино производилось под контролем ведомства, подчиненного Наркомату земледелия, хранилось в подвалах «Винторга», а затем продавалось в государственных и частных магазинах, ничем не отличался от покупки вина непосредственно у производителя. Проявляя умышленное невежество в отношении влияния розничной монополии на оптовые цены, Френкель утверждал: нынешняя схема означает только, что производители имеют дело с одним покупателем, а не со множеством. «Вы будете производить, а я – продавать», – якобы заявлял он.
По правде говоря, Френкель был не единственным, кто с недоверием относился к централизации. Поскольку виноградники располагались преимущественно на нерусском юге, винодельческая экономика всегда понималась как ключ к так называемому восточному вопросу, под которым подразумевались советские усилия по формированию лояльности среди нерусских народов в Крыму, на Кавказе и в Туркестане. Цель здесь была в том, чтобы избежать мер, которые могли бы подавить местную инициативу и контроль. Это «полное бесправие», писал один из чиновников Совнаркома, что «мы их всех лишаем свободного распоряжения продуктом и тем самым создаем в их среде для себя политических врагов»40. По этим причинам некоторые предложения по реорганизации виноградарства и виноделия в первые годы НЭПа исходили не от уполномоченных в этих вопросах ведомств – «Винторга» и «Винделправления», а от чиновников, отвечавших за управление этническим разнообразием Советского Союза. В 1922 году Комиссариат по делам национальностей Российской республики выдвинул предложения о введении акцизного налога на вино, запрете фальсификации и подделки вина, а также создании тарифа, который позволил бы финансировать возвращение бочек из крупных городов севера в винодельческие регионы юга. В том же году дагестанские представители комиссариата разработали план создания винных трестов на региональном уровне. Хотя внутреннее устройство этих трестов и не было прояснено, аналогичные предложения, циркулировавшие в начале 1920‑х годов, основывались на идее, что региональные тресты являются оплотом против посягательств центра41.
Однако Френкель был не в том положении, чтобы утверждать, будто отстаиваемый им статус-кво приносит производителям пользы больше, чем непроверенные предложения, циркулировавшие в Комиссариате по делам национальностей и в других ведомствах. 22 апреля 1922 года, несмотря на его позицию (и по настоянию Рабоче-крестьянской инспекции), Всероссийский центральный исполнительный комитет одобрил создание нового учреждения – Государственного виноградо-винодельческого синдиката – как подразделения Комиссариата земледелия. Винодельческие предприятия в республиках, входивших в состав РСФСР, были организованы в республиканские тресты, что обеспечивало определенную степень местной автономии. В подчинении нового синдиката находились и «Винделправление», и «Винторг». Последний был реорганизован в коммерческое предприятие, одно из 160 с лишним акционерных обществ, которые были созданы во время НЭПа для привлечения частного и иностранного капитала с целью достижения государственных целей, в данном случае – восстановления винодельческой промышленности42. Его задачами были
производство, переработка и купаж вин и винных материалов, стандартизация, сортировка вина, подвальная выдержка и розлив их; производство коньяка, водочных и других спиртных изделий и фруктовых и ягодных вин, а равно оптовая и розничная торговля всеми перечисленными напитками.
«Винторг» должен был управлять этим всем, одновременно зарабатывая деньги для Комиссариата земледелия, Весенхи и частных лиц, которые вносили по 1000 золотых рублей за акцию, покупая часть из 1750 оставшихся акций, составлявших долю в одну треть43. Чтобы предотвратить монополистическую деятельность раннего Советского государства, которая выражалась в недобросовестной конкуренции в торговле вином и приводила к обнищанию производителей, советские лидеры сделали из компании коммерческое предприятие.
За необычной бюрократической политикой первых лет НЭПа скрывались неловкие отношения между советской властью и остатками царистской винной промышленности. Проблема заключалась не только в Шлапаковых – самозваных предпринимателях и коммивояжерах, стремившихся доказать, что они достаточно гибки, чтобы быть полезными Советскому государству. На самом деле в архивных записях Шлапаков смотрится весьма необычно, ведь он занимался именно продажей вина. Гораздо легче проследить за теми, кто принадлежал к производственной стороне дела, где почти каждый высокопоставленный человек имел весьма неудобное резюме в силу того богатства, что привлекала эта отрасль в позднецаристский период. Амбициозные коммерческие виноградари воспитывались во владениях короны и обучались за границей. Многие из них были привилегированными детьми, выпускниками университетов, учеными и агрономами. В начале 1920‑х годов главными врагами нового государства были бывшие аристократы и царские чиновники, многие из которых предпочли эмиграцию вероятным преследованиям в Советском Союзе. Наследники Голицына, носители одной из старейших аристократических фамилий в России и преданные царю военнослужащие, уехали в начале 1920‑х во Францию, и на то были веские причины. Друзьям и коллегам, оставшимся в Крыму после его падения под ударами большевиков, было вскоре приказано явиться в Судак для «регистрации». Среди жертв этой первой облавы был зять бывшего инспектора коронных виноградников и камергера царской семьи – он был расстрелян. Его сын погиб в море при попытке бежать в Стамбул44. Андре Челистчефф (Андрей Челищев, р. 1901), чей отец был председателем Российского императорского суда, едва не погиб в бою против большевиков в Крыму в 1921 году. Эмигрировав в Калифорнию, он стал в 1930‑х годах одним из главных создателей местного каберне-совиньона, который в течение жизни одного поколения заменил пти-вердо в роли характерного сорта долины Напа45.
Чаще встречались люди, настроенные против большевизма, но с разным успехом остававшиеся в стране, надеясь найти modus vivendi с советской властью. Василий Таиров, выдающийся ученый-виноградарь позднецарской России и многолетний редактор «Вестника виноделия», был скромного происхождения (из сельской Армении), что помогло ему выжить во время революции, несмотря на многочисленные личные связи с высокопоставленными представителями царского правительства в Санкт-Петербурге и Одессе. В 1922 году его именем была названа опытная станция виноградарства под Одессой, которую он основал почти двумя десятилетиями ранее на средства, собранные с виноградарей и виноделов. Однако эта честь оказалась недолговечной: в 1926 году Таирова уволили, а в 1927 году станцию переименовали в честь Климента Тимирязева, который в глазах большевиков был более революционной фигурой. «Отец советского шампанского» Антон Фролов-Багреев (р. 1877) имел в этом смысле данные более благоприятные: он временно лишился работы в коронном имении Абрау-Дюрсо в 1905 году после выступления на революционном собрании. Однако при этом он был сыном высокопоставленного царского чиновника, главного представителя Министерства государственных имуществ в Тобольской губернии; богатство отца позволило молодому Фролову-Багрееву стажироваться в Бордо и на Мадейре. Георгий Гоголь-Яновский (р. 1868), автор первых советских справочников по виноградарству и виноделию и видный участник дискуссий в «Винторге» после его преобразования в акционерное общество, работал до революции в коронном имении в Цинандали. Профессиональный успех 1920‑х (академическая должность в Тимирязевской сельскохозяйственной академии, административные должности в Комиссариате земледелия) не уберег его от ареста в 1930 или 1931 году: недостаточно ревностный сторонник Ивана Мичурина, он стал одной из первых жертв Трофима Лысенко. Александр Келлер (р. 1865), влиятельный массандровский виноградарь, был близким доверенным лицом князя Льва Голицына до смерти последнего в 1916 году, работал в коронных имениях в Массандре, Ливадии, Ай-Даниле и Абрау-Дюрсо и даже управлял последним с 1906 года. В 1917‑м вышел в отставку, возможно почувствовав, что дальнейшие карьерные перспективы ограниченны, а в 1920‑х годах возобновил работу – в нескольких крымских совхозах. С 1926 по 1928 год он работал главным виноделом в азербайджанском винтресте. Сергей Охременко (р. 1860), главный виноградарь ялтинского института «Магарач» с 1890 по 1925 год, учился в Монпелье у Жюля-Эмиля Планшона, биолога, разработавшего прививку лозы как эффективный метод борьбы с филлоксерой. Охременко был женат на иностранке, которая говорила на нескольких языках и служила для него окном в западную науку о виноградарстве. А Сергей Богданов (р. 1888), главный противник Френкеля в «Винделправлении» до создания в 1922 году Государственного виноградо-винодельческого синдиката, вышел из земской политики, известной скорее дворянским либерализмом, нежели пролетарским радикализмом46.
Конечно, по крайней мере в своем первоначальном воплощении, советская власть была достаточно «вместительной», чтобы в ней могли работать люди с не самыми лучшими биографиями. Богданов подтвердил свои большевистские качества, работая председателем Революционного комитета в Туркестане, а затем политическим офицером (комиссаром) на Кавказе во время Гражданской войны. Другие деятели раннесоветского виноделия должны были доказать, что их оппозиция царизму, которая до 1917 года часто обходилась очень дорого, созвучна большевизму. Долгая карьера Николая Простосердова (р. 1873) как советского ученого-энолога началась, когда он был направлен Комиссариатом земледелия в Крым для изучения состояния виноградарства после эвакуации Врангеля. У Простосердова были хорошие революционные задатки, даже если они не были большевистскими: в 1905 году он был приговорен к тюремному заключению, и дважды ему продлевали срок за участие в Союзе борьбы за освобождение рабочего класса. Хотя этот союз был основан Лениным в 1895 году, он стал ассоциироваться с реформистским течением марксизма, которое по своей ориентации было ближе к меньшевизму. Во время разведки в Крыму в 1920 году Простосердов познакомился с Михаилом Ховренко (р. 1860), специалистом по производству портвейна, мадеры и кагора. Получив диплом Высшего московского технического училища, Ховренко изучал виноградарство в институте «Магарач» под руководством Александра Саломона (р. 1842), одного из основоположников царистского виноградарства. В 1906 году, после работы за границей (что было обычным делом для амбициозных русских виноградарей в последние десятилетия царизма), Ховренко был ненадолго задержан царской полицией за революционную деятельность. В середине 1920‑х он добился профессионального успеха в качестве главного винодела московского «Главвина» – Главного управления винодельческой промышленности, а в 1927 году был переведен на аналогичную должность в Узбекистан. Михаил Щербаков (р. 1866), который во время революции был директором Никитского ботанического сада, важного центра ампелографических исследований под Ялтой, не имел большого революционного прошлого до 1917 года, кроме общего интереса к «прогрессивным идеям» и, что более важно, университетской дружбы с Александром Ульяновым, злополучным старшим братом Ленина. Согласно истории, которую часто рассказывали о Щербакове его коллеги, отвечавший за Ялту царский генерал Иван Думбадзе однажды посетил ботанический сад и заметил фотографию Ульянова в альбоме, лежавшем на приставном столике в кабинете Щербакова. «А кто это у вас здесь?» – спросил Думбадзе. Не задумываясь, Щербаков ответил: «Это мой университетский товарищ, Александр Ульянов. Но у меня есть еще фотография получше – ваша, генерал!» Щербаков проработал в Никитском ботаническом саду до 1922 года, когда получил университетскую должность в Симферополе. Позже его направили работать на Кубань, а в 1930‑х годах – в энологическую лабораторию в Москве. Некоторые «выходцы» из эпохи царизма уживались с советской властью только потому, что их дореволюционные биографии были настолько расплывчаты или пресны, что не представляли никакой угрозы. Официальная советская биография Михаила Герасимова (р. 1888), чья блестящая карьера в советском виноградарстве и энологии привела его к Ленинской премии и избранию в Итальянскую академию виноградарства и виноделия в 1961 году, не содержит никаких подробностей о его жизни до 1917 года47. Даже большевистские администраторы, курировавшие винодельческую промышленность, имели значительные прегрешения. Александр Нейжмак (р. 1886), преемник Френкеля, руководивший «Винторгом» после его реорганизации в акционерное общество, вступил в партию в 1915 году, участвовал в политике украинских профсоюзов и был делегатом X съезда партии в 1921 году. Однако назначение Нейжмака в администрацию могло быть ироничной формой наказания за участие в рабочей оппозиции в 1920–1921 годах. Нейжмак был расстрелян в апреле 1938 года в рамках более широкой чистки бывших сотрудников Весенхи48.
Как показывают судьбы Нейжмака и Гоголя-Яновского, по последующим стандартам сталинизма многие из этих людей оказались фатально скомпрометированы. Даже по более гибким и прагматичным меркам НЭПа было трудно игнорировать тот факт, что светила раннесоветской винной промышленности были в большинстве своем светилами позднецаристской винной промышленности, что делает обеспокоенность Совнаркома по поводу хищнической политики «Винторга» еще более парадоксальной. Однако очевидно также, что эта когорта обладала ценными для условий НЭПа знаниями о вине, ведь из‑за общего развала отрасли и эмиграции практические навыки в виноградарстве и энологии были в дефиците. Не менее важным было отсутствие того, что можно назвать винным космополитизмом, то есть людей, знакомых с европейской культурой и экономикой виноделия. Как отметил Майкл Дэвид-Фокс, на протяжении 1920–1930‑х годов «Запад продолжал играть уникальную двойную роль капиталистического врага и образца цивилизованной современности»49. Последняя часть наблюдения Дэвида-Фокса особенно актуальна для раннесоветской винодельческой промышленности, которая соглашалась не только с доминированием Запада в этой области, но и с западными стандартами качества. Это со всей очевидностью проявилось в начале 1923 года, когда советское правительство начало ликвидировать запасы иностранного вина, изъятые после революции из частных рук. В Москве самый большой куш был извлечен из подвала коммерческой фирмы «Леве» в Столешниковом переулке. Чтобы не расстаться с редкими сокровищами из погребов «Леве» без соответствующего вознаграждения, «Винторг» собрал из восьми человек комиссию по установлению цен на иностранные вина, которая провела четыре слепые дегустации. В комиссию, среди прочих, вошли Гоголь-Яновский и Ховренко. Задача перед ними стояла незавидная: сотни бутылок из Мозеля и Сент-Эстефа, а также от хозяйств «Шато д’Икем» (1884), «О-Брион» (1896), «Латур» (1890), «Лафит Ротшильд» (1904), «Марго» (1911), «Фурро» (1911) и многих других нужно было оценить по пятибалльной шкале, так чтобы почти 375 000 бутылок из погребов «Леве» и более мелким запасам из муниципальных бутылочных и бочковых погребов можно было назначить цены для нэповского рынка. В общем, комиссия разработала первый в Советском Союзе прейскурант на иностранные вина. В соответствии с российским вкусом к крепленым и сладким винам, в верхней части прейскуранта были представлены «Superior Old Port» за 170 рублей, два винтажа из «Шато д’Икем» – известного своей сладостью вина «Premier Cru Supérieur» из региона Сотерн в Бордо – за 160 и 149 рублей и рислинг позднего сбора с виноградников хозяйства «Шлосс Йоханнисберг» в Рейнгау за 93 рубля. (Все цены выражены в так называемом третьем советском рубле, который был эквивалентен ста вторым советским рублям, находившимся в обращении в 1922 году, и миллиону революционных рублей, находившихся в обращении с 1917 по 1921 год.) Красные вина от хозяйств «Шато О-Брион» и «Лафит Ротшильд», в основном купажи мерло и каберне-совиньона с небольшим количеством каберне-франа и пти-вердо, были сравнительно недорогими: 30 и 51 рубль соответственно50.
Дегустация в «Леве» многое сказала о том, как советские власти в 1920‑х годах относились к вину и винным экспертам. В отличие от авторов поступившего из Наркомата земледелия в 1924 году предложения экспортировать крымское вино во Францию дегустационная комиссия не рассматривала вино как взаимозаменяемый товар, ценность которого сводится к процентному содержанию алкоголя или объему. Комиссия скорее видела в вине сосуд культурности, а значит, и связь между европейскими культурными нормами и советскими устремлениями. И полагала разумным для советских потребителей платить за хорошую бутылку больше, чем за посредственную. Различие между возвышенным и обыденным и было главной причиной создания комиссии. В отличие от сталинского периода, когда предметы роскоши представлялись как символы будущего массового изобилия, хотя их распределение едва ли можно было назвать эгалитарным, комиссия не пыталась скрыть своих главных бенефициаров: потребителей из высокого класса, для которых адекватное ценообразование означало отсутствие дефицита, и государства, для которого оно означало максимальную прибыль от активов51. Другими словами, комиссия служила экономическим арбитром хорошего вкуса. Последний мог быть оценен количественно, не ограничиваясь репутацией производителей, путем усреднения оценок восьми судей по пятибалльной шкале, что обычно (но не всегда) коррелировало с ценой. В наивысших оценках комиссии не было ничего удивительного: в итоговом подсчете более четырех баллов получили только «Château Lafite Rothschild» 1904 года и «Château d’Yquem» 1884 года. При этом первому из них члены комиссии назначили более низкую цену, чем рислингам из Ниерштайна (Рейнхессен), Йоганнисберга (Рейнгау), Зельтингера (Мозель) и других мест Германии, что, возможно, отражает тот факт, что советские потребители не жаждали великого бордо так же сильно, как богатые британские потребители.
На протяжении 1920‑х годов оставшиеся «выходцы» из царской России продолжали настаивать на взаимодействии с зарубежными партнерами, отчасти из‑за продолжающейся зависимости советских производителей от зарубежных коллег в таких обыденных вопросах, как пробки (которые импортировались из Германии), отчасти из‑за уверенности в том, что Советский Союз станет однажды крупным экспортером вина. Конечно, на взаимодействие с иностранцами существовали ограничения, но в 1920‑х годах они чаще были финансовыми, чем идеологическими. Деловые поездки за границу, как правило для рекламы советских вин среди иностранных потребителей, всегда подвергались беспристрастному анализу с точки зрения затрат и выгод. В апреле 1927 года главный советский торговый представитель в Париже уведомил «Винторг» о нецелесообразности участия в предстоящей кулинарной выставке в Париже, поскольку не все вина, которые тот хотел бы представить, могли быть доставлены вовремя, а сам он как торговый представитель не получил специальных ассигнований на поддержку «Винторга». Кроме того, он посчитал, что для последнего важнее принять участие в Foire de Paris, ежегодной международной торговой выставке, которая проводилась с 1904 года и на которой советские производители пищевых продуктов недавно добились успеха. Годом ранее медаль за качество своей экспозиции там получил «Маслоцентр» – ведомство, курировавшее производство сливочного масла. Поскольку расходы на оборудование выставочного пространства были высоки (по оценкам – 150 000 французских франков, или 12 500 советских рублей за 100 квадратных метров площади), советским участникам пришлось бы делить выставочные площади. Тем не менее, «принимая во внимание наше активное выступление на французском рынке с пищевыми товарами и некоторый успех в отношении отдельных товаров, – писал торговый представитель, – мы считаем необходимым и целесообразным участвовать в этой выставке, к которой мы усиленно готовимся». Впрочем, даже получив официальное приглашение и поддержку советских властей, «Винторг» в конце концов отказался от этих планов, предложив вместо этого выступить на выставке в Ревеле (Таллин), которая была менее дорогостоящей52.
Были и другие задачи, требовавшие навыков, отточенных до 1917 года. Поскольку целью «Винторга» было получение прибыли, которая могла быть использована для восстановления производственной инфраструктуры, вездесущей проблемой были затраты. После первой волны экспроприации частных погребов во время Гражданской войны запасы иностранных вин стали сокращаться из‑за нехватки средств для закупок за рубежом. В период с октября 1926 по март 1927 года на долю иностранных вин в магазинах «Винторга» приходился всего 1% продаж, что было меньше доли одного только «Абрау-Дюрсо», конкурировавшего за аналогичный сегмент рынка. Тем не менее советская винная промышленность делала все возможное, чтобы компенсировать сравнительную бедность эпохи. В 1920‑х годах крымские производители часто заключали договоры купли-продажи на вино сорта «Шато д’Икем». Имелись в виду не бутылки высоко ценимого сотерна, который становился все более редким, а стоившие в разы меньше белые вина позднего сбора. Кроме того, «Винторг» был беспощаден в оценке рентабельности магазинов своей сети и конкурентоспособности своих цен. В марте 1927 года он приказал закрыть те магазины своей ленинградской сети, которые постоянно приносили убытки. В ноябре 1925 года, в ответ на конкуренцию со стороны армянской фирмы, он снизил цены на вино в Ленинграде на 33%, дав «большие преимущества своим покупателям как в части стоимости, так и в условиях кредита и процентных ставок». В другие моменты он, наоборот, повышал цены, чтобы воспользоваться необычайно хорошим урожаем, повышенным потребительским спросом, сокращением поставок или ростом их стоимости. Соглашения о закупках с производителями на юге, чаще всего с региональными винными трестами, созданными в результате бюрократической перетасовки 1922 года, заключались только после ожесточенных переговоров о цене и качестве. Такова была профессиональная среда Шлапакова53.
Однако неверно думать, будто «Винторг» конкурировал в рамках свободного рынка. Иными словами, прибыль имела значение, но конкуренция никогда не была честной. «Винторг» часто использовал в собственных интересах свое бюрократическое влияние – результат структуры собственности, в которой две трети акций принадлежали Комиссариату сельского хозяйства и Весенхе. Почти сразу после создания «Винторга» правление поручило Александру Нейжмаку принять меры по ликвидации мелких оптовых и розничных магазинов, которые могут нанести ущерб «Винторгу». Действительно, конкуренция любого рода была для него постоянной загвоздкой, напоминанием, что когда-то он пользовался привилегиями монополиста, а конкуренты часто пытались получить преимущество путем подделки вина. Когда в 1928 году начался экономический спад НЭПа, коммерческий отдел «Винторга» указал, что «покупательский спрос и попутное оздоровление рынка [вина]» в целом зависят от «изжития нездоровых методов конкуренции», имея в виду снижающее давление на розничные цены, которое оказывала конкуренция, и сохранение фальсифицированного вина на рынке. Влиятельные институциональные покровители «Винторга» были полезны и в других отношениях. В декабре 1926 года Совнарком постановил: с 1 марта дореволюционные таможенные марки на бутылках иностранного шампанского утратят силу, а все бутылки без советской марки будут признаны контрабандой, поскольку не станут иметь подтверждения законного ввоза. «Винторгу» было легко решить эту проблему с помощью своих могущественных покровителей: 12 февраля Комиссариат финансов приказал Главному таможенному управлению совместно с «Винторгом» перештамповать бутылки иностранного шампанского, находящиеся в его распоряжении. А вот для многих частных, независимых конкурентов «Винторга» это было почти непреодолимым барьером54.
С одной стороны, реорганизация «Винторга» в 1922 году сработала так, как и было задумано. На протяжении 1920‑х годов он заключал оптовые соглашения с региональными винными синдикатами в Крыму, Туркменистане, Грузии, на Северном Кавказе и в прочих местах. При этом он конкурировал по цене с другими розничными организациями, которые делали то же самое, например с Московским областным союзом потребительских обществ. На самом деле, когда в 1930 году было объявлено об упразднении «Винторга» (с 1 января 1931 года), что свидетельствовало о более широких сдвигах в экономике во время сталинского «великого перелома», явной причиной было отсутствие специализированной линии поставок. Региональные винные синдикаты развивали собственную розничную торговлю, производили продукцию на экспорт и все меньше зависели от оптовых закупщиков, разливщиков и перекупщиков вроде «Винторга». В 1930 году его разливочные мощности работали на 15%. Как и у его бывшего конкурента, «Винделправления», к концу года бутылок в его подвале оставалось совсем немного55.
Хотя отсутствие монополии на оптовые закупки вина могло ослабить понижательное давление на цены, целью бюрократических перестановок 1922 года было нечто более важное: создание излишков, которые можно было бы использовать для восстановления разрушенных виноградников и производственных мощностей. Эту связь доказать гораздо труднее. Возможно, администраторы в Совнаркоме, такие как О. Н. Клинкова, автор доклада Жиделёву от 1922 года, способствовавшего ускорению реорганизации, заботились больше об устранении одиозной параллели с позднецаристским периодом, когда виноторговцы наживались за счет виноделов, чем об обнищании производителей, причиной которого эту одиозную параллель так часто считали. На самом деле к середине 1920‑х годов производители и продавцы столкнулись с общим врагом – водкой, ставшей полностью легальной в 1925 году. В середине 1926 года сотрудники «Винторга» в Ленинграде отмечали четыре квартала подряд снижение продаж вина, которое они объясняли «общим затишьем на рынке и общей финансовой депрессией». Год спустя их московским коллегам стало ясно, что главным виновником и основной причиной того, что «Винторг» не выполнил свой план за восемь месяцев (с октября 1926 по май 1927 года) на 28%, был рост спроса на недавно разрешенную водку. «А.О. „Винторг“ в своей деятельности периодически переживает значительные финансовые затруднения», – писал его сотрудник в недатированном письме, относящемся, скорее всего, к 1927 году. «Финансовые затруднения» здесь были эвфемизмом, означающим неспособность платить по счетам56. Водка быстро стала богатым королем алкогольного рынка конца НЭПа, а вино – обедневшим претендентом на трон.
В этом и была суть проблемы. Раннесоветский спрос на нефальсифицированное вино оказался слабым отчасти потому, что позднецаристский рынок вина – аристократия, городской средний класс – был уничтожен революцией и Гражданской войной, а отчасти из‑за неизменно повышенного спроса на водку в сравнении с обычным вином. Были, конечно, и исключения. На Кавказе, на который приходилось более половины всего производства вина на рубеже веков, вино было глубоко укоренено в местной экономике и культуре потребления. Там спрос на вино вышел из войны и революции невредимым. Но поскольку на Кавказе подавляющее большинство местной продукции потреблялось на месте (часто самими же производителями), она существовала вне коммерческих сетей, которые доставляли вино с виноградников и производственных мощностей юга в магазины севера. Проще говоря, грузинские крестьяне были не в состоянии держать Ай-Даниль и Абрау-Дюрсо «в плюсе».
Возможно, именно поэтому круг сторонников НЭПа в мире советского вина был столь малочисленным: без государственной поддержки винная промышленность не могла существовать – по крайней мере, в той форме, в какой хотели этого ее руководители, подавляющее большинство которых были «выходцами» из эпохи царизма. Хотя Советское государство и унаследовало модель регулирования, которая способствовала ассимиляции с западными моделями потребления и приносила при этом налоговые поступления, в первое десятилетие своего существования оно перешло к дерегулированию виноделия. В 1920 году Совнарком отменил запрет на продажу вина, действовавший с начала Первой мировой войны. Это было, конечно, хорошо, поскольку позволило производителям вновь выйти на рынок и собрать средства на восстановление виноградников и производственных мощностей. Однако затем Совнарком отменил государственную монополию на продажу вина, в результате чего бесконечный спрос государства сменился на атрофированный и непостоянный спрос потребителей. В 1921 году главный коммерческий орган государства по продаже вина – «Винторг» – начал предлагать потребителям фальсифицированный продукт, которого те хотели, окончательно доказав тем самым, что идеал чистоты вина исчез вместе с царизмом. Столкнувшись с жалобами на политику «Винторга» по отношению к производителям, Советское государство переоформило его в акционерное общество и заставило конкурировать за прибыль на рынке НЭПа.
Парадоксально, но отход Советского государства в 1920‑х годах от регулирования виноделия сосуществовал с идеей важности вина, выходящей за рамки экономики. Как и в позднецаристский период, вино было вместилищем культурности, инструментом аккультурации и ощутимой связью между советскими устремлениями и западной реальностью, – пусть даже эти устремления были наивно оптимистичными, как, например, предсказание, что общая площадь современных виноградников в Советском Союзе вскоре превзойдет западноевропейские. Конечно, эти идеи о вине существовали на той стороне Советского государства, которая пыталась найти баланс между видением коммунистического будущего и прагматизмом настоящего. Их носителей можно было обнаружить среди бывших виноградарей из коронных имений, таких как Антон Фролов-Багреев и Александр Келлер, «выходцев» из царистских времен, пытавшихся приспособиться к жизни и работе в новообразованных совхозах. Они выжили в винторговской комиссии по установлению цен на иностранные вина, в состав которой входили такие известные винные космополиты, как Георгий Гоголь-Яновский и Михаил Ховренко. Даже в коридорах Совнаркома такие сотрудники, как О. Н. Клинкова, продолжали перед лицом дерегулирования настаивать на политике, напоминающей политику позднецаристского периода: чистота вина была достаточно важна для регулирования, а торговцы не должны были извлекать чрезмерную или несправедливую прибыль из труда виноградарей и виноделов. Вот основные причины того, что в начале 1920‑х годов производители вызывали столько сочувствия, а советское ведомство критиковалось за хищническую коммерческую политику. Маловероятно, что носители этих представлений о вине заложили основу для более благожелательного подхода к вину в эпоху сталинизма. Дело было в другом – в прошлом Сталина и его соратников в Закавказье, в великом «процессе цивилизации», который предполагался сталинизмом, и в желании сравняться с Западом в сфере, где превосходство и мастерство последнего долгое время не подвергались сомнению. И все же легко понять, как носители этих идей могли увидеть в сталинизме нечто такое, что стоило бы поддержать, даже если бы сталинизм привел к краху многих из них. «Шампанское – признак материального благополучия, признак зажиточности», как гласила цитата из Сталина в «Книге о вкусной и здоровой пище» (1936). Выжившие представители царистской винодельческой промышленности охотно согласились бы с этим. Политика вина создавала странные союзы, основанные как на неожиданном родстве, так и на слепоте57.