20 июня 1886 года Афанасий Погибко прибыл на железнодорожную станцию Телешов, расположенную в Оргеевском уезде в 25 километрах к северу от Кишинева. Будучи студентом естественного факультета Новороссийского университета в соседней Одессе, Погибко проводил летние месяцы в качестве инспектора Бессарабской филлоксерной комиссии. Несколько недель подряд он ездил по ухабистым дорогам в районе Среднего Днестра и его правобережных притоков. Находя виноградники, он, кое-как разъясняя свои полномочия землевладельцам и крестьянам, большинство из которых плохо говорили по-русски, просил разрешения провести несколько часов среди их лоз. Подобные инспекторы работали и в соседних районах Бессарабской и Херсонской губерний с 1883 года. Никаких признаков виноградной тли там никогда не находили, и это было хорошей тенденцией, поскольку на Бессарабию приходилось почти 20% производства вина в Российской империи. Но вот на виноградниках в имении Г. И. Кристи, куда Погибко явился 20 июня, он обнаружил три смежных гектара мертвых и умирающих лоз. Как учили его в Одессе, он взял лопату и открыл их верхние корни. Среди черной почвы, питавшей самые продуктивные виноградники Бессарабии, Погибко нашел причину гибели винограда. Phylloxera vastatrix – филлоксера-разорительница – питалась соком корней, впрыскивая при этом яд, не дававший лозе выздороветь. Несмотря на многолетние профилактику, наблюдение и периодическое введение карантина, «великая виноградная чума» все-таки добралась до Бессарабии1.
Погибко был не первым, кто обнаружил филлоксеру в Российской империи. Присутствие тли было подтверждено на Южном берегу Крыма в 1879 году, когда там внезапно завяли 22 гектара виноградников. В 1881 году она появилась как на диких, так и на культурных лозах в прибрежном имении близ Сухуми. В 1883 году филлоксера была обнаружена на Кубани, а в 1884‑м – в окрестностях Тбилиси и города Куба Бакинской губернии. Более того, в начале 1880‑х годов болезнь быстро распространилась по виноградникам долины Дуная и его притоков в соседней Румынии, что вызвало в Бессарабии непреходящее беспокойство по поводу адекватности местных мер профилактики в условиях столь близких международных границ2. В общем, произошедшее 20 июня 1886 года не стало большой неожиданностью. С начала 1880‑х годов губернские власти Одессы и местное научное сообщество мобилизовали свои силы против виноградной эпидемии, казавшейся почти неизбежной3. Когда известие об открытии Погибко дошло до Кишинева и Одессы, власти привели в действие план, который многие годы оттачивался на швейцарских виноградниках и во французских лабораториях. Руководящие члены Бессарабской филлоксерной комиссии прибыли в Телешов для осмотра повреждений. При ближайшем рассмотрении было обнаружено уже 9 гектаров зараженных лоз. Эксперты проследили происхождение болезни до лоз, приобретенных в эрфуртском питомнике в 1875 или же 1878 году. Они выделили 1008 рублей на надзор за двенадцатью другими участками, где Кристи посадил заграничный виноград. И приказали немедленно уничтожить зараженные лозы путем выкорчевывания и сжигания, а затем «дезинфицировать» почву химической фумигацией. Это были «радикальные меры», или «радикальный метод», – самый агрессивный инструмент из имеющихся у комиссии для остановки распространения филлоксеры.
Радикальные меры в Бессарабии в конечном счете не принесли успеха, как и во всех винодельческих регионах империи – за исключением Крыма, где топография и относительная скудность виноградников способствовали введению карантина. К 1892 году в Бессарабии филлоксерой было заражено 88 642 гектара, что составляло примерно три четверти от общей площади виноградников. Три года спустя было заражено 100 000 гектаров, или 1000 квадратных километров. Еще более болезненными потери сделал тот факт, что большинство заражений коснулось новых виноградников, как правило среди луарских и бургундских сортов, таких как шасла, пино и гаме. Общественное недовольство по поводу неэффективности радикальных мер привело к тому, что в 1895 году Бессарабская филлоксерная комиссия была упразднена. К тому времени на безуспешные попытки остановить распространение болезни по юго-западной окраине империи было потрачено 4,2 миллиона рублей. Еще значительнее эти затраты были для престижа и репутации4.
В этой и следующей главах мы рассмотрим отношения между вином, наукой и политикой царизма на рубеже веков. Уже в 1870‑х годах в Российской империи практически не было специалистов по виноделию за пределами местных виноградарских хозяйств, расположенных вдоль Черного моря. Это было связано с тем, что внутренний рынок вина на основных территориях был невелик, так как почти полностью ограничивался аристократией, а внутренний рынок отечественного вина был и того меньше. Однако в России существовало значительное научное сообщество, которое с 1880‑х годов и до конца советского периода играло колоссальную роль в определении траектории развития винной промышленности. В течение десятилетий после присоединения Крыма к империи в 1783 году многие из первых российских виноградарей мыслили себя людьми науки и, выращивая виноград, скрупулезно фиксировали метеорологические данные и характеристики почвы. На самом же деле они были натурфилософами, стремившимися каталогизировать мир, в котором жили. У них было много общего с «просвещенными бюрократами» Николаевской эпохи: наука для них олицетворяла позитивистское мировоззрение и эмпирическую дисциплину, пронизанные ценностями отчетливо западного толка5. Как отдельная, узкоспециализированная профессия, российская наука впервые была призвана на помощь виноградарскому хозяйству для борьбы с филлоксерой в 1880‑х годах. И с того момента сопровождала его постоянно. Наука играла заметную роль в дебатах о составе и определении вина в годы, предшествовавшие принятию в царской России закона о его чистоте (1914); в наращивании производства после знаменитого сталинского прославления шампанского как составной части социалистического благополучия (1936); в позднесоветских усилиях по сокращению потребления водки и крепленого вина. Таким образом, подобно американскому виноделию, представителей которого на Всемирной Парижской выставке 1900 года французские знатоки пренебрежительно называли химиками, российское виноделие – особенно в его коммерческих аспектах – чаще всего являлось научным предприятием6.
Последнее отчасти объяснялось хронологией: наука о виноградарстве и энологии возникла в конце XIX века, именно в тот момент, когда российское виноделие стало быстро развиваться. В результате Россия никогда не была привержена идее, что виноделие является ремеслом, основанным на традициях, передаваемых из поколения в поколение (хотя, как будет показано в следующей главе, российские виноделы понимали, что представлять себя таким образом часто было выгодно). Значимость науки в российском и советском виноделии также отражала своеобразную имперскую динамику вдоль Черного моря. Натаниэль Найт отмечал, что Россия, предлагая «неловкий триптих: Запад – Россия – Восток», часто подрывает «строгую дихотомию» Востока и Запада, на которой строится анализ Эдварда Саида и других авторов7. История российского виноделия еще больше усложняет эти разделения, добавляя вторую категорию между Востоком и Западом, – европейцев или европеизированных подданных империи. Присутствие последних на винодельческих территориях было побочным продуктом существовавшей в России со времен Петра I идеи, что производство и потребление вина – это признаки европейскости, важные части этикета и моделей потребления, составляющие, по Норберту Элиасу, «процесс цивилизации». Таким образом, нерусские народы Причерноморья с их давними, глубоко укорененными традициями виноделия претендовали на один из аспектов европейскости, которого не хватало ядру империи. В этом контексте наука виноградарства и энологии, которая чаще всего имела европейское происхождение, была компенсаторной; она восстанавливала имперские иерархии, перевернутые с ног на голову под влиянием странного идеологического багажа вина на периферии Европы. Наука как таковая тоже была европейской. Она служила выражением как просвещенной имперской политики России, так и ее членства в европейском концерте8.
Союз науки и государственной власти был особенно очевиден в реакции России на филлоксеру. Немногие вредители причинили больше экономических разрушений. Филлоксера распространилась из Северной Америки через глобальную торговлю живыми растениями в середине XIX века, и к началу XX века считалось, что она присутствует на двух третях виноградников мира, то есть, в общей сложности, на 6 миллионах гектаров. После того как в конце 1860‑х годов был установлен способ передачи инфекции, ученые проследили поставки американских лоз, столь любимых садоводами Викторианской эпохи, в Бордо, Англию, Ирландию, Эльзас, Германию и Португалию. Больше всех пострадала Франция, где вино составляло крупнейшую часть экспорта после текстиля и обеспечивало правительству шестую часть всех доходов. В период с 1875 по 1890 год общее годовое производство вина во Франции (без учета Алжира) упало с более чем 80 миллионов гектолитров до менее чем 25 миллионов. К тому времени, когда в начале XX века филлоксера была взята под контроль, общие затраты превысили 11 миллиардов французских франков, что больше чем вдвое превышает размер французских контрибуций по итогам Франко-прусской войны9.
Российские же убытки от эпидемии филлоксеры были сравнительно невелики – собственно, как и размер российской винодельческой промышленности10. И тем не менее столкновение России с филлоксерой было глубоко показательным: долгие годы власти упорно продолжали принимать радикальные меры, несмотря на поступавшую из Ле-Миди информацию о существовании более эффективного подхода. Виновником этого упрямства в значительной мере был Александр Ковалевский, естествоиспытатель-новатор и председатель Бессарабской филлоксерной комиссии. Родившийся в 1840 году в Витебской губернии, он воплощал в себе черты Базарова, нигилистического антигероя поколения 1860‑х годов из романа Ивана Тургенева: твердолобость, эмоциональную сдержанность, а зачастую и непреклонную приверженность науке как панацее от недугов общества. Поговаривали, что он был дружен с Михаилом Бакуниным, однако переписка Ковалевского свидетельствует, что он не проявлял особой терпимости к политике за пределами университетов, в которых работал. Как отмечала его не менее известная невестка, математик Софья Ковалевская, он был выдающимся нигилистом лишь в значении преданности лабораторным и полевым исследованиям11. В молодости Ковалевский провел два года в Гейдельберге и Тюбингене, где изучал зоологию у Генриха Бронна, палеонтолога, способствовавшего созданию биостратиграфии (занимающейся датировкой окаменелостей по слоям породы, в которых они залегают), а также переведшего на немецкий язык книгу Чарльза Дарвина «О происхождении видов». В 1862 году Ковалевский вернулся в Санкт-Петербург, чтобы писать дипломную работу по эмбриологии. Он увлекся изучением ланцетника – палочковидного полупрозрачного морского существа, считавшегося позвоночным. Ковалевский показал, что ланцетник является переходным (высшего порядка) беспозвоночным, эмбриональное развитие которого параллельно позвоночным. Вслед за этим он предпринял аналогичные исследования форонид (конских червей) и асцидий (морских червей), которые показали существенное морфологическое сходство между позвоночными и беспозвоночными. Последнее исследование привлекло внимание Дарвина, – он отметил сравнительную эмбриологию Ковалевского в работе «Происхождение человека». Наряду с его младшим братом Владимиром, эволюционным палеонтологом, известным своими исследованиями ископаемых копытных, Ковалевский стал одним из самых влиятельных сторонников идей Дарвина в России12.
Председателем Бессарабской филлоксерной комиссии Ковалевский стал в 1880 году – через шесть лет после того, как занял должность в Новороссийском университете в Одессе. До своего перехода в Санкт-Петербургский университет в 1890 году он был главным «идеологом» радикальных мер по борьбе с филлоксерой: сжигания, фумигации почвы пестицидами и карантина13. Даже переехав в Санкт-Петербург, Ковалевский оставался номинальным главой комиссии до ее упразднения в 1895 году; так, в 1893‑м он возглавлял совместную русско-французскую экспедицию по борьбе с филлоксерой на Кавказе14. Впоследствии его как никого другого обвиняли в катастрофической реакции России на филлоксеру. Землевладельцы и крестьяне считали, что он не учитывал социально-экономических издержек радикальных мер. А критики в ученом мире и за его пределами утверждали, что финансовая щедрость государства повредила здравому смыслу. Последнее обвинение было надуманным, но почти нет сомнений в том, что защита Ковалевским радикальных мер была основана на научном недоразумении.
Проследим транснациональную генеалогию этой неудачи: как так вышло, что идея, зародившаяся в лабораториях и на полевых станциях Прованса, отточенная на виноградниках швейцарских Тичино и Вале, а затем экспортированная на российский юг благодаря дружбе Ковалевского с директором французского музея, нашла благодатную почву на виноградниках Бессарабии, несмотря на все возрастающие доказательства ее бесполезности? Больше 10 лет после дискредитации пестицидов как лекарства в Западной Европе их продолжали использовать в России – в качестве центрального компонента радикальных мер. Для многих образованных обывателей и ученых применение пестицидов подкреплялось верой в то, что современная наука способна излечить и само общество. Как утверждал Дэниел Бир в отношении позднецарской России, наука, в отличие от мракобесного государства, воплощала в себе возможность реформ «в соответствии со светскими предписаниями эмпиризма и рационализма»15. Что было еще важнее для Ковалевского, необходимость радикальных мер обусловливалась необычным российским прочтением дарвиновской теории биологического видообразования, согласно которому «борьба за существование» происходит на межвидовом, а не на внутривидовом уровне16. Таким образом, эпидемия филлоксеры стала своеобразным кейс-стади, пусть и ускоренным, на тему борьбы между Vitis vinifera (виноградом обыкновенным), видом, к которому принадлежали все европейские сорта, и Vitis labrusca (виноградом лисьим), а также Vitis riparia (виноградом прибрежным) – американскими лозами, которые занесли филлоксеру в Европу, будучи невосприимчивыми к ее разрушительному действию.
В последнем отношении эта глава вносит вклад в исследовательскую работу, направленную на освещение «локальности или специфичности» российской науки17. Географ Дэвид Н. Ливингстон отмечает: хотя принято считать, что научное знание обладает универсальными, «вездесущими» свойствами, оно также является «продуктом конкретных пространств», которые сильно варьируются в зависимости от таких факторов, как местность, культурный контекст и хронология18. В борьбе с филлоксерой эти различия проявились в области теории видообразования, где российские ученые, такие как Ковалевский, были более склонны, по сравнению с коллегами на Западе, подчеркивать внутривидовое сотрудничество в ответ на нехватку ресурсов. В Бессарабской филлоксерной комиссии неортодоксальный подход Ковалевского к дарвинистской теории тесно переплетался с государственной властью и экономической необходимостью, что исключало эксперименты с альтернативными методами лечения. Для пострадавших садоводов, которые наблюдали, как их виноградники выкорчевывают и сжигают ради общего блага, суть проблемы в этом и заключалась: государственная власть была просвещена наукой, что делало ее непогрешимой. Однако вера в современную науку оставалась верой, то есть существовала вне сферы разума, а в случае с радикальными мерами – и вопреки растущему числу доказательств их бессмысленности.
Эта глава – еще и упражнение в «пересеченной истории» (histoire croisée): она призвана осветить «процесс пересечения в практическом и интеллектуальном планах» одесской политики и бессарабских виноградников – с одной стороны – и лабораторий в Марселе и Вильфранш-сюр-Мере, где проводились первые эксперименты с инсектицидами, – с другой. В основе подхода histoire croisée лежит следующая посылка: транснациональные исторические явления характеризуются специфическими пересечениями национальных контекстов, и в этих пересечениях «происходит нечто», что историки должны стремиться изучить19. Частью широкого российского заимствования из французских языка, культуры и идей, которое происходило с начала XVIII века, конкретным пересечением русского юга и французского Ле-Миди в борьбе с филлоксерой были профессиональные и личные отношения между Антуаном-Фортюне Марионом, директором Музея естественной истории в Марселе, и Ковалевским. Когда использование пестицидов, центрального компонента радикальных мер, перешло в Россию, оно превратилось из плохо работающей паллиативной меры для больных лоз во Франции в абсолютно неработающее лекарство от эпидемии в Бессарабии. Это позволяет предположить, что первопричиной катастрофического ответа России на филлоксеру было не столько то, что именно она заимствовала (технологию сомнительной полезности), сколько то, каким образом эта технология в Россию попала. Главным проводником радикальных мер из Марселя в Одессу оказался человек, уникальным образом не готовый отказаться от этого подхода, даже столкнувшись с его многочисленными неудачами.
Филлоксера была признана причиной поражения виноградников в 1868 году, когда в сильно зараженной долине Роны, недалеко от Сен-Реми, Феликс Сахут извлек из земли умирающую лозу и увидел на корнях крошечных желтых тлей. Связь между насекомыми и болезнью подтвердил в своей лаборатории Жюль-Эмиль Планшон, профессор ботаники из Университета Монпелье. Поскольку вино играло важную роль в национальной экономике, французское правительство пообещало премию в размере 300 000 франков тому, кто изобретет лекарство. В 1875 году Высшая филлоксерная комиссия рекомендовала в качестве метода лечения введение через подпочвенные инжекторы жидкого дисульфида углерода (CS2), инсектицида, отличающегося высокой воспламеняемостью и низкой температурой самовозгорания. Использование инсектицидов, как считалось, имело несколько преимуществ: ими можно было лечить уже заболевшие лозы, оно было менее дорогостоящим и более масштабируемым, чем конкурирующие варианты, и, наконец, оно соответствовало позитивистскому духу эпохи, когда современная химия уже устранила ряд проблем в сельском хозяйстве. Так, в 1840–1850‑х годах сульфат меди, действующее вещество препарата под названием bouillie bordelais, успешно применялся против другого виноградного вредителя, обитающего в Северной Америке, – грибка мучнистой росы, присутствие которого было подтверждено в Крыму в 1865 году20.
Однако к началу 1880‑х использование дисульфида углерода во Франции сошло на нет, поскольку садоводы обнаружили, что он не может полностью излечить лозы от инфекции, а утверждения о его паллиативном эффекте в лучшем случае сомнительны. Другие методы, такие как гибридизация (скрещивание лоз разных сортов), затопление виноградников в период покоя и даже электрошок, также оказались неэффективными или же неприменимыми в больших масштабах. И все же одна методика, одобренная конференцией садоводов и производителей в Бордо в 1881 году, оказалась действенной. Планшон давно заметил, что североамериканские лозы были устойчивы к болезням, которые они переносили. В 1873 году он провел несколько месяцев в США, собирая и классифицируя образцы виноградной лозы; вместе с ним работал Чарльз Райли, энтомолог из штата Миссури, который первым установил, что французская и американская виноградные тли идентичны. Коренные американские лозы, как правило, дают «лисьи» вина, – это принятое у ценителей глубоко ругательное описание намекает на пресный и животный вкус и запах в противоположность фруктовым, ореховым, травяным нотам Vitis vinifera. Планшон показал: отделить сопротивляемость американских лоз от их низкого качества с точки зрения вина можно путем прививки на американские корневища европейских привоев21. Этот метод имел важное преимущество перед использованием дисульфида углерода: он работал. Но были у него и недостатки. Как показали ранние эксперименты Планшона, не все американские лозы могли выжить на почвах Франции и не все они были невосприимчивы к филлоксере. Более того, поскольку прививка требовала пересадки миллионов американских лоз и была плохо приспособлена к механизации, она была очень дорогой. И наконец, несмотря на победную риторику так называемых американистов, выступавших в ее поддержку, прививка не излечивала больные лозы. Поэтому, когда французские виноградники медленно и неизбежно погибали, крестьяне и владельцы поместий заменяли их привитыми лозами, устойчивыми к филлоксере. Именно безуспешность альтернативных методов лечения способствовала переводу французских виноградников на привитые лозы.
Известие о французской эпидемии пришло на российский юг осенью 1869 года, когда российский посол в Париже передал губернатору Херсонской губернии письмо от президента Южного научного общества в Марселе22. В 1873 году, когда масштаб французского бедствия стал очевиден, Александр II запретил ввоз виноградных лоз и черенков, сделав тем самым практически невозможными для российских виноградарей эксперименты вроде тех, что проводились в Монпелье23. Восемь лет спустя Александр III утвердил запрет на ввоз живых растений, компоста, почвенной смеси, виноградных тычинок (используемых для перекрестного опыления таких сортов, как каберне-совиньон и птит-сира) и, наконец, листьев на Кавказ, на который приходилось более 60% производства вина в империи24. В апреле 1882 года делегаты Севастопольского съезда виноградарей, уже зная, что предыдущее законодательство не смогло предотвратить проникновение филлоксеры в Крым и на Кавказ, рекомендовали распространить запрет на живые растения на всю Россию. Поскольку такой закон, скорее всего, привел бы к нарушению Бернского договора (1874), они потребовали, чтобы все живые растения направлялись через десяток таможенных постов на западной и южной границах, где их можно было тщательно досмотреть. Они также попросили иностранных консулов в Санкт-Петербурге предоставить списки надежных питомников в их странах, которые могли бы продавать растения, гарантированно не зараженные филлоксерой25.
Этот последний компромисс был закреплен в российском законе о филлоксере от 1885 года, который ограничивал ввоз живых растений лишь определенными таможенными пунктами и позволял Министерству финансов и Министерству государственных имуществ запрещать ввоз в Россию даже овощей, если их присутствие угрожало безопасности виноградников. Запреты в сфере внешней торговли сопровождались длинным рядом внутренних норм, разработанных первоначально губернскими властями на юге страны, целью которых был контроль за перемещением виноградных культур между зараженными и незараженными районами26. Закон 1885 года, представлявший собой попытку как-то систематизировать нагромождение местных ограничений, ограничивал внутреннюю торговлю только однолетними, незарешеченными черенками. Торговля же более старыми черенками и всеми укорененными и неукорененными лозами наказывалась штрафом до 300 рублей или тюремным заключением на три месяца27.
Таким образом, ситуация в России была похожа на ситуацию в Бургундии, где импорт американских лоз был запрещен с 1874 по 1887 год из‑за опасений, что их присутствие ускорит темпы распространения инфекции. И, как и в Бургундии, ни одно из внутренних или внешних ограничений в России не было надежным способом предотвращения распространения филлоксеры. Инспекторам виноградников нередко встречались лозы, ввезенные из‑за границы вопреки всем запретам. Среди них были не только первые заболевшие лозы в имении Кристи под Телешовом, привезенные из Германии по меньшей мере через два года после указа 1873 года, но и саженцы из питомников в Венгрии и Ройтлингене, ускользнувшие от внимания ответственных лиц. Наконец, польза от инспекций виноградарских хозяйств – центрального элемента внутренних ограничений – была сомнительной, поскольку лозы могли быть заражены в течение многих лет, прежде чем болезнь зримо проявлялась. Единственным надежным способом определить, свободна ли лоза от филлоксеры, было выкорчевать ее, что было сродни вскрытию для определения продолжительности жизни человека. Так, в докладе министру внутренних дел от июля 1886 года генерал-губернатор Одессы Христофор Рооп признал, что лозы в имении Кристи были заражены по меньшей мере восемь лет, прежде чем болезнь стала очевидной, а еще одна часть умирающих лоз могла быть заражена в течение целых 15 лет28. После подтверждения наличия филлоксеры в Бессарабии инспекторы виноградников обнаружили, что питомник К. И. Бера в Кременчуге невольно распространял болезнь, продавая внешне здоровые лозы из своего популярного каталога товаров для садоводов. Никитский ботанический сад в Ялте, один из столпов садоводческого мастерства в России, по-видимому, делал то же самое29.
Столкнувшись с вероятностью уничтожения виноградников иностранным вредителем, российское правительство прежде всего попыталось сделать свою западную границу непроницаемой для инфекции. Осознание того, что международный карантин потерпел неудачу, привело к созданию Комитета по изучению бессарабских виноградников – он был образован в 1880 году как предшественник Бессарабской филлоксерной комиссии (1885). Расположенный в Одессе – которая была главным винодельческим центром России благодаря своим известняковым катакомбам и современным транспортным средствам – и относившийся к Императорскому обществу сельского хозяйства Южной России, этот комитет занимался как Бессарабией, так и менее интенсивно возделываемой Херсонской губернией, а позднее еще Киевской и Подольской губерниями30. В его состав входили Ковалевский, зоологи Игнатий Видгальм и Владимир Заленский, ботаник Л. В. Рейнгард, губернские представители Министерства государственных имуществ и несколько видных земледельцев. Он также тесно сотрудничал с Одесской энтомологической комиссией, где работал биолог и будущий нобелевский лауреат Илья Мечников31. Аналогичные органы, хотя и с менее именитым научным представительством, были созданы в Симферополе и Тбилиси, а также – под эгидой Вольного экономического общества – в Ростове-на-Дону. Несмотря на отсутствие строго определенной иерархии, в вопросах науки эти последние органы подчинялись Одессе32.
Ковалевский был назначен председателем Бессарабской филлоксерной комиссии, поскольку был одним из очень немногих ученых-естествоиспытателей в России, уже знакомых с этой тлей. Впервые он столкнулся с филлоксерой во время исследований на Российской зоологической станции в Вильфранш-сюр-Мере, где он трижды подолгу бывал: в 1874–1875, 1878–1879 и 1881–1882 годах33. Там Ковалевский подружился и стал сотрудничать с директором Музея естественной истории в Марселе Антуаном-Фортюне Марионом, чей метод фумигации почвы привел его к назначению во французскую Высшую филлоксерную комиссию. В 1870‑х годах при финансовой поддержке Парижской железнодорожной компании (Compagnie des chemins de fer de Paris, PLM), рассчитывавшей получить прибыль от перевозки инсектицидов на зараженные виноградники, Марион провел в Провансе первые крупномасштабные испытания дисульфида углерода34. Он также был сторонником выдвинутой Шарлем Ноденом гипотезы вторичного эффекта, согласно которой филлоксера была не первопричиной гибели виноградников, а симптомом основного заболевания, делавшего лозы уязвимыми для растительной тли. Хотя Ковалевский и упоминал о взглядах Мариона на вторичный эффект в письме к Илье Мечникову в марте 1879 года, сам он не принял этой гипотезы. Вместо этого он, поддержанный Мечниковым, посвятил себя поиску и изучению биологических методов лечения филлоксеры – направлению исследований, начатому Луи Пастером по заказу Французского государства. Впрочем, согласно Ковалевскому, Марион считал, что Пастер на самом деле и «не искал <…>, хотя все деньги издержал, <…> но все теперь покрывается славою его прививки»35.
Ковалевский предложил работать с двумя видами грибков: Isaria, родом энтомопатогенной плесени, ранее доказавшим свою эффективность против личинок зерновых долгоносиков, и Botrytis bassiana, видом мучнистого грибка, который в начале XIX века едва не уничтожил шелководство. Первый вариант показался наиболее перспективным. Вновь приехав в Вильфранш в 1881 году, Ковалевский взял влажную стеклянную камеру и поместил в нее одну филлоксерную тлю со спорами изарии. Тля вскоре погибла и быстро покрылась плесенью. Как было видно под микроскопом, она была уничтожена так тщательно, что остались только нити плесени. В декабре 1881 года Ковалевский написал Мечникову, что продолжает эксперименты, нося в кармане споры изарии вместе с филлоксерой, – в надежде, что споры проникнут в трахею тли36.
Разумеется, ни одно биологическое средство против филлоксеры не было эффективным, и в конце концов Ковалевский отказался от экспериментов с изарией. Он вернулся во Францию только в 1892 году, а на Российскую зоологическую станцию в Вильфранше – в 1895‑м. Но уезжал он убежденным в том, что лекарство от филлоксеры в конечном счете кроется в экспериментах Мариона с дисульфидом углерода. Дома, в Одессе, Ковалевский не питал иллюзий в отношении шансов предотвратить инфекцию. В докладе Императорскому обществу сельского хозяйства Южной России от августа 1884 года он отметил, что главной задачей комитета было определить начальный момент появления симптомов на лозах, чтобы максимально сократить последующее развитие болезни. Ввиду широко распространенного опасения, что парша виноградников проникнет в Бессарабию из соседней Румынии, Ковалевский сосредоточил ресурсы на 30-километровом коридоре вдоль границы – от Хотинского уезда на севере до устья Дуная. С 9 августа по 10 октября 1884 года, с двухнедельной передышкой из‑за дождливой погоды, этот коридор исследовал коллега Ковалевского из Новороссийского университета. Его краткий отчет был пессимистичен: самый южный уезд Бессарабии, Измаильский, потерянный для румынских княжеств в результате Крымской войны, был вновь присоединен к России после Русско-турецкой войны37; таким образом, территории вдоль нижнего течения Дуная и Прута оказались за пределами действия первоначальных карантинных законов империи. Хотя коллега Ковалевского и не обнаружил признаков активной инфекции ни по одну сторону границы (более того, ближайшая румынская вспышка, в жудеце Прахова, находилась более чем в 160 километрах к юго-западу), были все основания полагать, что филлоксера там уже присутствовала. Недалеко от города Кантемир на Нижнем Пруте инспектор обнаружил большое скопление лоз, завезенных 15 годами ранее из питомников Румынии и Шампани. Комиссия продолжала уделять внимание Румынии и в 1885 году, когда Видгальм возглавил летнюю экспедицию в румынские винодельческие регионы, чтобы оценить угрозу трансграничного заражения38.
Внимание Ковалевского к западной границе было вызвано его опасением, что румынские садоводы были слишком подавлены филлоксерой, чтобы остановить ее распространение на северо-восток. Их предполагаемая беспомощность перед лицом болезни сильно контрастировала с превентивной мобилизацией России. Акцент на границе также отражал и другой, не столь привлекательный факт: ограниченные финансовые ресурсы обусловливали необходимость избирательной защиты. В 1884 году Комитет по изучению бессарабских виноградников был в состоянии обеспечить зарплату лишь для двух инспекторов, которым были поручены Херсонская и Бессарабская губернии целиком. В 1885‑м он смог нанять трех инспекторов. Следовательно, одной из основных форм взаимодействия между комитетом и вышестоящими органами власти были просьбы о деньгах39.
Несмотря на отсутствие конкретных данных об эффективности применения дисульфида углерода на бессарабских виноградниках, у себя дома Ковалевский опирался на мощные силы. В июне 1884 года в Императорском обществе сельского хозяйства Южной России выступил крымский помещик А. Н. Изнар, только что вернувшийся из Франции. Изнар не стал скрывать: ситуация во Франции была «безнадежной». «Радикальное истребление» филлоксеры химическими средствами (то есть дезинфекция почвы дисульфидом углерода) было не столь затратным, как прививка, но все же очень дорогим. Кроме того, в результате этой обработки – из‑за невозможности выборочного применения инсектицида к каждой лозе – часто погибали и предположительно здоровые растения. Тем не менее Изнар утверждал, что дисульфид углерода был лучшим средством, каким располагали французские садоводы для замедления филлоксеры, потому что прививка на американские подвои была «неосушествимой химерой», которая привела бы к разорению «виноградарей неосторожным увлечением их трудною задачею, для сомнительного разрешения которой потребуется не менее столетия»40. На VI губернском энтомологическом съезде в Одессе в 1886 году М. В. Неручев, бывший редактор уже закрытого к тому времени журнала «Русское сельское хозяйство», приправил свой отчет о поездке во Францию столь же скептическим отзывом об «американизации»: «Они рекламировали американскую лозу, превознося ее славу как единственного средства спасения <…>. Нам кажется трудно согласиться с тем»41.
Скепсис российских садоводов в отношении прививаний был вызван двумя причинами. Во-первых, российская винодельческая промышленность в течение многих лет пыталась противостоять сложившемуся среди отечественных потребителей мнению, что российские вина хуже импортных. Хотя Планшон продемонстрировал возможность выращивания европейских привоев на американских корневищах, в России и других странах на протяжении многих десятилетий сохранялись опасения, что в результате этого пострадает производство. Таким образом, отказ от американизации служил подтверждением чистоты русского вина по сравнению с иностранными конкурентами42. Во-вторых, затраты на прививку было трудно оправдать, учитывая экономические реалии виноградарства в Российской империи. За исключением нескольких высокостатусных коронных имений, таких как Абрау-Дюрсо, виноградарские предприятия, как правило, были очень небольшими: скромные землевладения, маленькие объемы производства, крайне низкая рентабельность. В 1882 году муниципальные чиновники Севастополя, надеясь стимулировать рост инвестиций в виноградарство на холмах, окружающих военно-морской порт, подсчитали стартовые затраты, предстоявшие начинающим виноградарям. Они обнаружили, что к тому времени, когда виноградник давал в свой четвертый сезон жизнеспособный урожай, садовод тратил 1959 рублей на десятину (примерно 1,1 гектара). Эта сумма включала в себя 1200 рублей на покупку лозы и не предполагала никаких затрат на финансирование. Стартовый кредит под 5% годовых увеличивал общие затраты после четвертого года до 2451 рубля на десятину. На этом этапе можно было ожидать, что первый урожай даст 983 литра (80 ведер) невыдержанного бочкового вина на десятину, которое будет стоить 240 рублей (при относительно оптимистичной цене 3 рубля за ведро). Через четыре года общая прибыль от виноградарства в Севастополе составляла незавидные 10%43. Три года спустя, согласно другой оценке, общие затраты на посадку нового виноградника на Южном берегу Крыма составляли после четвертого года 4442 рубля за десятину44.
В своем докладе на энтомологическом съезде 1886 года Неручев указал, что бессарабские виноградари, чьи вина по сравнению с крымскими продавались с большой скидкой, смогли получить небольшую прибыль или выйти на безубыточность только за счет игнорирования дорогостоящих современных методов выращивания. Обрезка во время покоя, пасынкование по весне, перекрестное опыление и тщательная защита от морозов могли поднимать затраты на производство выше доходов. Каждая десятина зрелых бессарабских лоз в среднем давала чуть больше 5000 литров вина, за которые можно было выручить 75 рублей. Затраты на модернизированное выращивание винограда могли превышать эту сумму более чем вдвое45. Хотя цифры Неручева были искажены характерным для виноделия парадоксом маргинальных почв (вина из наименее продуктивных регионов, таких как Аккерманский уезд в устье Днестра, часто стоили вдвое дороже, чем вина из более плодородных районов), оптовый переход на привитые лозы был для большинства виноградарей экономически нецелесообразен.
Ковалевский знал об экономических трудностях, связанных с пересадкой на американские подвои, как и об опасениях садоводов по поводу снижения качества. Однако основные причины его сопротивления прививкам заключались не в этом. После его возвращения из Вильфранш-сюр-Мера в 1882 году роль Ковалевского в борьбе с филлоксерой имела главным образом административный и посольский характер. По крайней мере раз в месяц он председательствовал на заседаниях комиссии, где планировал радикальные меры, сделавшие его в итоге непопулярным среди садоводов. Делился новостями антифиллоксерной кампании с неспециализированной прессой в Одессе, Кишиневе и т. д. и сам иногда писал статьи. А летние месяцы нередко проводил в поездках по винодельческим регионам в стране и за рубежом, посещая земства и другие местные учреждения, чтобы встретиться с землевладельцами и крестьянами, чьи средства к существованию были поставлены на карту. Одна из таких поездок в 1887 году привела его сначала в Кишинев, затем в Плоешти, столицу жудеца Прахова в Румынии, затем в школу ампелографии в Будапеште, где изучали американские лозы, и, наконец, в питомник американских лоз в Клостернойбурге, что недалеко от Вены46.
Результат был парадоксальный. Хотя работа Ковалевского в Бессарабской филлоксерной комиссии больше не была научной, его пропаганда радикальных мер и враждебность к прививкам обусловливались как его идентичностью ученого и предполагаемым ею позитивистским мировоззрением, так и исследованиями в области сравнительной эмбриологии, коими он был известен. Первое проявилось в виде культурного предубеждения против прививок, которое Джеймс Скотт в другом контексте назвал «ненаучным презрением к практическому знанию»47. Подобно другим членам Бессарабской филлоксерной комиссии, Ковалевский часто представлял прививки Планшона как «традиционное» лечение. Эта трактовка не была совсем уж несправедливой. Римляне в совершенстве освоили прививку винограда по меньшей мере двумя тысячелетиями ранее, во II веке до н. э., когда Катон описал ее в книге «De agri cultura» («О земледелии»)48. Чего не скажешь о дисульфиде углерода, который, конечно, был новинкой. Он производился во Франции на современном заводе и вводился машинным способом – с помощью подпочвенного инжектора. Для Ковалевского и многих других дисульфид углерода стал признаком новой эры в сельском хозяйстве, когда современной химией решаются древние проблемы бесплодия почвы и моровой язвы.
Еще большую роль сыграло то, что Ковалевский рассматривал филлоксеру в свете дарвинистской теории селекции и собственных исследований в области сравнительной эмбриологии. В мае 1891 года, раскритикованный в прессе за безуспешность его радикальных мер, он написал Мечникову письмо, в котором объяснил свое сопротивление «традиционному» лечению Планшона, об успехе которого трубили во Франции. «…филлоксерный вопрос, вопрос о мильдиу и даже о старом Oidium – всех болезнях, завезенных нам из Америки при ввозе американских лоз, мне кажется, все соединяются в один общий вопрос борьбы за существование европейского сорта Vitis vinifera с американскими сортами винограда, которые теснят наш европейский сорт». По мнению Ковалевского, эта борьба началась, когда «переселенцы в Америку» попытались культивировать европейский виноград на американской земле. Их усилия сводились на нет болезнями, которых они не могли объяснить. Борьба продолжилась в 1830–1840‑х годах, когда «какие-то любители» завезли в Европу изабеллу (Vitis labrusca), а вместе с ней и мильдиу. Поскольку изабелла была невосприимчива к передаваемому ею заболеванию, она вскоре вытеснила европейский виноград в регионах, пораженных мильдиу, например на восточном побережье Черного моря. Со временем, по мере того как все больше садоводов заменяли свои виноградники на новые, пораженные мильдиу, появилась и филлоксера. Более того, Ковалевский опасался, что филлоксера – это еще не конец натиска. Он, вероятно, имел в виду крайне разрушительное грибковое заболевание под названием черная гниль, которое в середине 1880‑х годов было невольно завезено во Францию из восточной части США на устойчивых к филлоксере корневищах. Тем самым, болезни стали «пособниками американских сортов»: они «очистили почву для американского винограда и после первой паники заставили французов искать мира с американской лозой» и предоставить ей «право гражданства».
Мы, разные филлоксерные учреждения, американисты и радикалисты, принимаем тоже участие в этой борьбе растительных видов и становимся союзниками или американских лоз и филлоксеры в ее походе против европейской лозы, или защитниками этой последней. Кто одержит победу, еще не известно, но Vitis vinifera находится в ужасной опасности.
<…> Как европейцы отравляют дикие племена оспой и водкой, так и американские сорта отравляют Vitis vinifera своими болезнями и очищают себе дорогу49.
Указанная Ковалевским связь филлоксеры с «борьбой за существование» между европейским и американским виноградом отражает характерный для России вариант теории отбора: конфликт, стимулирующий биологические изменения, происходит на межвидовом, а не на внутривидовом уровне. Питер Боулер показал: когда в Европе рубежа веков существовал широкий научный консенсус относительно того, что жизнь развивалась в течение многих эонов, точного механизма биологических изменений практически не существовало. Мнение Дарвина о том, что естественный отбор является причиной адаптации и видообразования, не было широко принято, пока в начале XX века оно не было синтезировано с законами наследственности Менделя50. Более того, среди российских естествоиспытателей теория отбора Дарвина вызывала большой скептицизм, в частности из‑за ее явного мальтузианства51. Отказ Дарвина от гармоничного и сбалансированного взгляда на природу в пользу неотъемлемости давления на популяцию и внутривидовой конкуренции за ограниченные ресурсы показался многим российским наблюдателям выражением британского экономического либерализма, а не естественного права. Как утверждает Дэниел Тодес, такие взгляды противоречили глубоко укоренившимся особенностям русской культуры, которая в условиях нехватки ресурсов отдавала предпочтение сотрудничеству и кооперации. Межвидовой ревизионизм Ковалевского почти наверняка отражал влияние его друга и соратника Ильи Мечникова, который на протяжении всей своей карьеры занимался межвидовыми конфликтами, в значительной степени из‑за несогласия с мальтузианским представлением о том, что перенаселение ведет к борьбе за существование. В 1879 году Мечников показал, что «направленный» межвидовой конфликт (заражение паразитом) является эффективным средством борьбы со свекловичными долгоносиками на российском юге. Успех этого метода лечения послужил основанием для того, чтобы предложить Ковалевскому исследовать аналогичные возможности заражения филлоксеры изарией52.
Поэтому Ковалевский должен был бы сопротивляться свободнорыночному присвоению дарвиновской «борьбы за существование», распространенному в Западной Европе, даже если его случайное смешение расы и вида было знакомо сторонникам другой формы социального дарвинизма – расового, лежащего в основе развития евгеники53. Но поскольку Ковалевский делал акцент на симбиотических отношениях между американскими виноградниками и филлоксерой, значение его выбора в выражениях лежит в другой плоскости. Коллин Гай утверждает, что французская борьба с филлоксерой пересекалась с более широкой европейской озабоченностью внезапным восхождением Америки, потому что прививка поднимала «конкретные вопросы о происхождении винограда и роли терруара» в производстве вина и таким образом потенциально подрывала французские претензии на господство в этой области54. Для многих европейских потребителей американизация того, что лежало под почвой французских виноградников, была функциональным эквивалентом американизации того, что лежало выше, не говоря уже о вине, которое получалось из таких скомпрометированных лоз. В этом свете сопротивление Ковалевского прививкам имело некоторое сходство с давними тропами в русской культуре и политике, особенно с относящейся к XVI веку концепцией Филофея о Москве как Третьем Риме, которая представляла Московию как последний бастион неиспорченного христианства и которая пользовалась большой популярностью в культуре XIX века как объяснение явного предназначения России быть имперской державой55. В мире, где французский виноград все чаще выращивался на американских подвоях, русское вино из сортов, усовершенствованных в Бургундии и Луаре, оказывалось более французским, чем вина Франции.
Если отбросить дарвинистскую теорию, Ковалевский многого не понимал в филлоксере. Самое главное – что основная угроза, которую она представляла, была не экзистенциальной, а экономической. Поскольку лозы могли быть заражены в течение многих лет, прежде чем погибнуть, филлоксера не мешала размножению, которое на коммерческих виноградниках – для обеспечения сортовой однородности – осуществлялось вегетативным, а не половым путем. А виноградники на песчаных почвах имели почти полный иммунитет к филлоксере, что практически гарантировало выживание непривитого Vitis vinifera, по крайней мере в некоторых частях мира56.
Итак, на карту была поставлена коммерческая жизнеспособность виноградников. Парадоксально, но политика Ковалевского усугубила и без того сложную экономическую ситуацию, в которой оказались виноградари российского юга. В отличие от французских химиков Ковалевский никогда не планировал использовать дисульфид углерода в качестве паллиативного средства. Вместо этого – что и стало главным предметом спора – Ковалевский приказал выкорчевать и сжечь больные лозы, а с ними и здоровые в радиусе от десяти до двадцати лоз, после чего ввести в почву на глубину метра дисульфид углерода, чтобы уничтожить оставшуюся тлю. Это был так называемый швейцарский метод использования дисульфида углерода, поскольку разработали его на виноградниках Вале и Тичино. К несчастью для Ковалевского, швейцарский метод оказался в России гораздо менее популярным, чем швейцарские шоколад и часы. Быстро сформировалась оппозиция – как среди крестьян и владельцев имений, возмущенных тиранией Бессарабской филлоксерной комиссии, так и среди критиков в Москве, Санкт-Петербурге и других городах, которые видели в растущих неудачах швейцарского метода тлетворное влияние финансовой щедрости государства и даже осуждение дарвиновской теории отбора.
Первый тип оппозиции был вызван неоправданной жестокостью. Министерства государственных имуществ, внутренних дел и финансов, которым было поручено выполнение закона о филлоксере 1885 года, преуспели главным образом в настраивании против себя тех, кто больше всего пострадал от болезни. После выявления зараженного виноградника землевладельцам и крестьянам запрещалось без специального разрешения проводить любые работы на винограднике в период с 1 апреля по 1 октября, то есть в период возможного присутствия листовой формы филлоксеры. Это означало, что экономические последствия диагностики часто наступали незамедлительно: последний урожай уже было нельзя спасти. Уничтожение, казалось бы, здоровых лоз, часто уже плодоносящих, больше любого другого фактора настраивало садоводов против чиновников. На заседании Бессарабской филлоксерной комиссии в октябре 1887 года Кристи выразил удивление ее непреклонностью: давно известно, говорил он, что лозы могут давать жизнеспособный урожай в течение многих лет после заражения57. Чтобы предотвратить укрывательство филлоксеры, садоводов обязали под угрозой денежного штрафа сообщать обо всех симптомах заболевания, а также запретили самостоятельно обрабатывать зараженные растения. Более того, поскольку винодельческий пояс России располагался вблизи международных границ, наиболее богатый источник дополнительной рабочей силы для антифиллоксерной кампании находился в местных военных гарнизонах. В ноябре 1886 года Христофор Рооп направил 240 солдат на уничтожение виноградников в Оргеевском уезде. Позже для аналогичной работы он выделил 400 солдат Крымской филлоксерной комиссии. Роль военных способствовала впечатлению, что садоводы подвергаются нападению. По крайней мере в одном случае крестьянин даже стрелял в незваных гостей из комиссии. Аналогичные сообщения о насилии и угрозах в адрес инспекторов виноградников поступали из Горийского района Грузии58. Кроме того, ходили слухи, что полчища дилетантов-виноградарей в униформе, слоняющиеся по сельской местности, невольно распространяют филлоксеру или, наоборот, что инспекторам платят по количеству выявленных ими больных лоз, а значит, у них нет стимула искоренять паршу. Зная об этих последних слухах, П. Е. Леонард, садовод из Бендерского уезда к юго-востоку от Кишинева и председатель Бессарабского сельскохозяйственного общества, отказался позволить инспектору привести на свой участок неизвестных работников, поскольку подозревал, что внезапное появление подобных работников месяцем ранее вызвало заболевание у его лоз59.
К осени 1887 года, всего через год после обнаружения филлоксеры, бессарабские садоводы были в таком смятении из‑за действий филлоксерной комиссии, что это нашло отражение в местной прессе. «Дело в том, что никто не верит, – писал один журналист, – ни во вред, приносимый владельцам виноградников их освидетельствованием в настоящее время, ни в хищничество рабочих, постоянно находящихся под наблюдением расследователя»60. О растущем недовольстве стало известно даже корреспонденту британской «Дейли ньюс» в Одессе. Он написал (по-английски) в Императорское общество сельского хозяйства Южной России, запросив информацию о мерах, которые принимаются против «этой серьезной и ежегодно распространяющейся чумы насекомых»61. Хотя большая часть публикаций в отечественной прессе мягко высмеивала распространенное мнение, что местные виноградники якобы обладают неким иммунитетом к филлоксере (будто «бессарабские кусты не боятся», по выражению журналиста, процитированного выше), но все же масштабы противодействия политике комиссии по уничтожению и сжиганию винограда невозможно преуменьшить. Садоводам просто не нравились радикальные меры, независимо от их эффективности, из‑за очевидной несправедливости системы сортировки, которая ставила благополучие здоровых виноградников выше тех, что уже заболели62.
Вот с чем столкнулся Карл Линдеман во время своего визита в Бессарабию в сентябре–октябре 1887 года. Профессор зоологии в подмосковной Петровской сельскохозяйственной академии, он прославился как специалист по вредителям зерна. Хотя впоследствии он стал видным деятелем партии октябристов, внезапное участие Линдемана в дебатах о филлоксере было, похоже, продиктовано скорее его неосторожностью, нежели политическими устремлениями. На состоявшемся в конце сентября в Кишеневе собрании Бессарабского сельскохозяйственного общества Линдеман с трибуны поделился своим мнением о кампании Ковалевского по борьбе с филлоксерой. «Радикальный способ борьбы с филлоксерою ничем не может быть оправдан, – сказал Линдеман, – кроме желания членов комиссии, выпросивших несколько десятков тысяч рублей у правительства, делиться ими между собою и составлять таким образом крупную командировочную прибавку к своим постоянным окладам»63. Затем его пригласили высказать свои опасения по поводу радикальных мер на заседании Бессарабской филлоксерной комиссии. 26 октября 1887 года перед аудиторией, в которую входил Михаил Раевский, тогда – председатель Крымской филлоксерной комиссии и президент Императорского Российского общества садоводства, а в прошлом директор Департамента земледелия и сельской промышленности Министерства государственных имуществ, Линдеман заявил, что радикальные меры оказались совершенно неэффективными, что нет никаких научных данных, указывающих на возможность иного результата, и что ограничения на импорт оказались тщетными. Спустя шесть лет после того, как французские садоводы переключили свое внимание с пестицидов на прививки в Бордо, российский научный консенсус в отношении филлоксеры окончательно рухнул.
Между тем параметры дискуссии в России значительно отличались от французского опыта. Во-первых, никто не утверждал, что прививка является решением проблемы поражения виноградников. Напротив, целью Линдемана всегда была предполагаемая тирания филлоксерной комиссии. Он утверждал, что садоводам должно быть позволено самим решать, игнорировать ли болезни виноградников или бороться с ними, независимо от того, что для этого требуется – прививка или дисульфид углерода. По словам Леонарда, резюмировавшего позицию Линдемана на шестой сессии собрания 31 октября, филлоксера была не таким страшным врагом, «против которого нужны такие героические меры». Относительно убежденности в том, что между садоводом и насекомым возможен modus vivendi, взгляды Линдемана имели некоторое сходство с гипотезой вторичного эффекта Шарля Нодена, хотя он никогда не ставил под сомнение первенство филлоксеры по отношению к парше64. Аналогичным образом, Кристи и Леонард, основной претензией которых была политика комиссии по уничтожению зараженных виноградников до окончательного сбора урожая, попросили прекратить все проверки, пока работники собирают виноград. Леонард также возмутился утверждением Ковалевского о том, что недовольство землевладельцев «не имеет значения», поскольку якобы отражает их нежелание видеть дальше своих частных интересов65. Хотя выбор слов Ковалевским и правда был неудачным, неспособность учесть напряженность между интересами землевладельцев, чьи виноградники были заражены, и тех, чьи виноградники заражены не были, преследовала антифиллоксерную кампанию. Это стало одним из основных стимулов для пересмотра в начале XX века имперского закона о филлоксере, предлагавшего компенсацию землевладельцам, пожертвовавшим виноградниками ради общего блага66.
Во-вторых, хотя никто не выступал за прививку на американские подвои, в свете распространения филлоксеры на бессарабских виноградниках стало просто невозможно делать обратное – то есть доказывать эффективность радикальных мер. Проще говоря, болезнь распространялась быстрее, чем успевали выкорчевывать, сжигать и окуривать зараженные виноградники67. Но союзники Ковалевского подчеркивали разумность радикальных мер с учетом российских условий. По словам Раевского, филлоксера была самым опасным врагом, с которым столкнулось отечественное сельское хозяйство, но усилия по остановке ее распространения были затруднены тем, что «наше правительство пожалело средств, чтобы изучить свою задачу и сразу постановить борьбу на правильный путь». Между тем, несмотря на материальные трудности, эксперты уже дважды обсуждали антифиллоксерную политику России на Всероссийских съездах в Севастополе (1882) и Тбилиси (1885). Раевский также утверждал, что Линдеман трактовал многочисленные проблемы радикальных мер как бесполезность последних. Но, хотя карантин и не смог остановить распространение филлоксеры в Бессарабии и Грузии, он все же сработал в других местах, например в Алжире и Крыму. Внезапное повторное появление филлоксеры вблизи крымского села Петрово-Соловово в начале 1880‑х, то есть через несколько лет после того, как она, по общему мнению, была на полуострове побеждена, было связано со старой, не обнаруженной инфекцией, а не с проницаемыми барьерами карантина68.
После нескольких дней дебатов и заверений Ковалевского в том, что он будет более внимателен к проблемам землевладельцев, члены комиссии провели голосование. Шестнадцать из них поддержали продолжение радикальных мер и швейцарский метод; четверо – французскую модель паллиативного лечения. Комиссия также единогласно отклонила два конкурирующих предложения: разрешить распространение американских лоз среди желающих и, наоборот, еще более ужесточить ограничения на импорт американских лоз. Вместо этого, с перевесом в двенадцать голосов против восьми, комиссия решила создать полевую станцию для изучения того, какие американские лозы наиболее подходят для российского юга69.
Спор с участием Линдемана в 1887 году стал последним моментом публичного обсуждения радикальных мер против филлоксеры в Бессарабии и, возможно, последним моментом, когда они получили достаточную для их продолжения поддержку комиссии. Из-за опасностей, связанных с транспортировкой дисульфида углерода, его стоимость была велика, но не настолько, чтобы оправдать организацию отечественного производства химического вещества, имевшего лишь одно определенное применение70. К 1887 году было уже потрачено более 2 миллионов рублей, что составляло почти 2000 рублей на гектар обработанного виноградника. По одной из оценок, стоимость уничтожения и дезинфекции виноградника радикальным методом была примерно равна стоимости посадки и выращивания нового виноградника, хотя и на непривитых лозах, в течение четырех лет до первого жизнеспособного урожая71. До того как в начале XX века в Бессарабии начался спад эпидемии, погибло более 180 000 гектаров (1800 квадратных километров) виноградников, причем многие из них погибли во второй раз. Тот факт, что многие из этих повторных жертв можно было предотвратить – при незначительном увеличении затрат на неизбежные инвестиции в питомники для американских лоз, – сделал провал радикальных мер еще более очевидным.
В 1890 году Ковалевский получил должность в Санкт-Петербургском университете и отошел от повседневных дел Бессарабской филлоксерной комиссии. К тому времени слава о нем вышла за пределы виноградарского сообщества Бессарабии и достигла интеллектуальных кругов на севере. В конце 1880‑х – начале 1890‑х годов на борьбу с филлоксерой обратил внимание Лазарь Попов, писавший под псевдонимом Эльпе научную колонку для консервативной газеты Алексея Суворина «Новое время»72. Известный своим скепсисом в отношении теории селекции, Попов имел в виду скорее связь Ковалевского с Дарвином, нежели безуспешность радикальных мер, но критика его была весьма болезненной. В мае 1893 года, по пути в Кишинев, где он должен был встретиться с Марионом перед отправкой в совместную русско-французскую научную экспедицию на Кавказ, Ковалевский писал Мечникову, что критика действует на него удручающе:
Не знаю, как пойдут дела дальше, но уже по «Новому времени» вы видели, что наши приятели успели уже испортить первое впечатление. Постараюсь последний раз выяснить это дело, и тогда брошу эту филлоксеру, и больше мешаться в это дело не буду73.
Несмотря на уход Ковалевского, радикальные меры оставались официальной политикой до 1895 года, пока российское правительство, в соответствии с рекомендациями Всероссийской конференции по виноградарству в Санкт-Петербурге, не смирилось с неизбежным уничтожением непривитых лоз и не изменило функции филлоксерных комиссий в Одессе, Симферополе, Ростове-на-Дону и Тбилиси, сделав упор на прививки, развитие питомников и надзор за обязательной системой страхования виноградников для оплаты пересадки. К тому времени оппозиция радикальным мерам была настолько широкой, что многие из первоначальных критиков Ковалевского – например, Кристи, в имении которого в 1886 году было впервые подтверждено присутствие филлоксеры в Бессарабии, – выиграли выборы в общенациональную комиссию по борьбе с болезнью74. В результате последующее законодательство по борьбе с филлоксерой включало в себя многие из тех мер защиты, за которые давно ратовали садоводы, например механизм обжалования для тех, чьи виноградники были признаны зараженными75. К 1895 году стало очевидно, что радикальные меры были бесполезной затеей, «ложным путем», как выразился один критик76. «Теперь уже всем известно, что садить виноградную лозу, не привитую на американских сортах, нет никакого смысла, – писал в 1915 году один из членов Таврического и Екатеринославского губернского комитета виноградарства и виноделия, – так как непривитые виноградные кусты в течение 4–5 лет окончательно погибают от филоксеры»77. Хотя дисульфид углерода и продолжали использовать на Кавказе и в других местах против отдельных вспышек филлоксеры, он никогда не рассматривался как нечто большее, чем средство предотвращения распространения филлоксеры, да и в этом качестве был весьма сомнителен78. В таких местах, как Кутаиси, где почти каждая лоза была заражена, дисульфид углерода считался затеей и вовсе бессмысленной79. За исключением сталинского периода, когда на юге Украины и на Кавказе была возобновлена карантинная политика из‑за нехватки американских лоз, после 1895 года никто всерьез не сомневался в целесообразности прививки на американские подвои. Другого способа гарантировать долголетие виноградника попросту не было.
Несмотря на все неудачи, исторический вердикт радикальным мерам Ковалевского оказался в основном положительным. Советские историки высоко оценили попытки ученого примирить дарвинистскую теорию с практическими задачами по предотвращению филлоксеры, хотя и упустили детали того, как именно это было сделано. Провал радикальных мер они объясняли сопротивлением населения, которое трактовали как симптом капиталистического индивидуализма, жадности и нежелания объединиться для борьбы с общим врагом80. Беспокойство советских историков по поводу выдвинутого Ковалевским научного обоснования радикальных мер отражало реалии сталинского и хрущевского периодов. Начиная с 1930‑х годов любое обсуждение взглядов Ковалевского на межвидовую конкуренцию и ограничений, которые они накладывали на его понимание филлоксеры, неизбежно поднимало потенциально опасные вопросы о внутривидовой конкуренции, генетике и современном эволюционном синтезе, который тогда осуществлялся в западной биологии81.
Парадоксально, что советские историки, объясняя его роль в борьбе с филлоксерой, отказывали Ковалевскому в самой важной его идентичности – идентичности ученого. Они упустили тот факт, что провал радикальных мер был в основе своей научным и что корни его простирались далеко за пределы России – до дружбы Ковалевского с Марионом и их марсельских экспериментов с дисульфидом углерода. В эпидемии филлоксеры Ковалевский увидел очертания дарвиновской «борьбы за существование». Эта борьба между европейским виноградом и его американским собратом всегда была неравной из‑за эволюционного преимущества последнего. Поэтому прививка Планшона, которую Ковалевский был склонен публично отвергать как «традиционное» лечение и которую он часто сравнивал в нелицеприятной форме с обещаниями современной химии, никогда и не была жизнеспособной опцией: это было равносильно сознательному решению отказаться от погибающего европейского винограда. То, что Ковалевский в начале 1880‑х годов стал поддерживать радикальные меры, не было неожиданностью; в конце концов, многие ученые во Франции и Швейцарии возлагали подобные надежды на дисульфид углерода, хотя и в качестве паллиативной меры, но после конференции в Бордо в 1881 году их оптимизм стал ослабевать. Что было необычным, так это причины, по которым Ковалевский принял радикальные меры в качестве лечения и продолжал отстаивать их в конце 1880‑х, несмотря на подавляющее количество доказательств их бесполезности. Он считал, что, если мы хотим избежать вымирания Vitis vinifera, другого пути просто не существует. Так главный проводник радикальных мер из Марселя в Одессу превратил французскую паллиативную меру для больных лоз, которая в лучшем случае давала сомнительные результаты, в российское лекарство для эпидемии в целом, которое, как оказалось, не работает вовсе. В этой транснациональной генеалогии неудач акт пересечения заключался не просто в передаче технологии в Россию, но и в трансформации этой технологии.
Конечно, по причинам, которые Ковалевский не был способен понять (и которые не сможет до конца понять ни один ученый еще несколько десятилетий), его обоснование радикальных мер было ошибочным, и более чем десятилетняя работа по борьбе с филлоксерой кончилась ничем. Если отставить в сторону вопросы дарвинизма, то можно предположить, что русские ученые, такие как Ковалевский, пользовавшиеся огромным уважением в народе и часто противопоставлявшие себя мракобесному государству и расхожим разговорам об отсталости, были предрасположены к такого рода затяжным ошибкам, путая тщету с необходимостью из‑за убежденности в том, что современная наука знает ключ к разгадке. В случае с филлоксерой это убеждение оказалось для Ковалевского очень тяжелым бременем.
У столкновения России с филлоксерой был странный эпилог. Тля оставалась серьезной угрозой в Советском Союзе на протяжении 1960–1970‑х годов, когда крымский карантин наконец полностью провалился спустя почти столетие после его введения. В период с 1962 по 1976 год от филлоксеры в Крыму погибло 19 000 гектаров виноградников и еще 25 000 гектаров были заражены82. По бессарабским меркам XIX века это все еще было немного, но все же Крым с его престижными, некогда принадлежавшими короне виноградными хозяйствами, такими как Массандра и Новый Свет, никогда не культивировался так интенсивно, как Кавказ или долина реки Днестр. Агрономы-виноградари продолжали советовать дисульфид углерода для замедления распространения инфекции и пропагандировали новые соединения, такие как гексахлорбутадиен (C4Cl6), который, увы, был настолько же пестицидом, насколько и гербицидом. Но о замене погибших виноградников непривитыми лозами теперь даже не думали. Все знали, что это глупая затея.
В 1973 году Главное управление виноделия Украины начало получать письма от агронома по имени В. М. Пойченко. Он прославился как эксперт по филлоксере и соавтор авторитетного в Советском Союзе руководства по ее профилактике и лечению83. Пойченко утверждал, что нашел Святой Грааль – средство, предотвращающее заражение непривитых лоз. Он рассказывал в письмах, как обернул корни саженцев и черенков в «защитную, многослойную, долговечную оболочку» из стекловолокна, а в почву виноградника вокруг корней уже укоренившихся лоз ввел состав из стекловолокна и органической целлюлозы. Это, писал Пойченко, «перекрыло путь филлоксере к корням». Он представил свои результаты на научных собраниях в Симферополе и Ялте в 1974 году, где его коллеги сочли эту схему столь причудливой, что она даже «не требует какой-либо проверки». Не желая признавать поражение, Пойченко обратился в учреждения и к чиновникам более высокого уровня, заявив, что его научные результаты замалчиваются, а его права изобретателя (гарантированные статьями 40 и 47 советской конституции) нарушаются. Те, кому Пойченко направлял свои жалобы, часто пересылали их кому-нибудь еще, в результате чего к 1978 году о его выводах успели высказаться Киевский научно-исследовательский институт гигиены, Государственная инспекция по охране и рациональному использованию земель, Украинский комитет по охране природы, Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук, Министерство пищевой промышленности СССР и даже первый секретарь ЦК компартии Украины Владимир Щербицкий. Их мнения были сплошь отрицательными, но по разным причинам – от опасений за безопасность продуктов питания и загрязнения почвы до подозрений в псевдонаучности. Кое-кого раздражало упорство Пойченко. Резюмируя общее мнение, Главное управление виноделия заявило, что не видит «оснований расходовать средства на исследование проблемы, которая не имеет перспективы для производства»84.
Донкихотская кампания Пойченко по убеждению начальства в успехе дела, уже заведшего в тупик многих других ученых в России и за рубежом, продолжалась до 1981 года, когда украинский Центральный комитет дал указание своему сельскохозяйственному отделу отказать Пойченко в просьбе назначить его директором еще не сформированной лаборатории, занимающейся филлоксерой85. Спустя 86 лет после того, как царские власти признали, что совершили ошибку, приняв рекомендации одного из самых влиятельных и уважаемых российских естествоиспытателей, советское правительство увидело в Пойченко если не безумца, то наивного научного идеалиста. Наука не предложила серебряной пули для филлоксеры, а это означало, что лекарство останется почти таким же старым, как и само европейское виноградарство. Выводы Пойченко так и не дождались проверки.