На протяжении почти двух столетий с Софьей было связано множество утверждений, самым популярным из которых было «византийское влияние», хотя, как оказалось, оно представляло собой скорее фантазию, нежели реальность. Софья привезла с собой свиту, в составе которой было несколько греческих семей, сыгравших важную роль в политической и культурной жизни Руси. Историки-русисты обычно рассматривают греков в Москве как представителей греческого народа и культуры. Приехавшие, несомненно, были греками по национальности и, возможно, до определенной степени знакомы с греческой культурой. Однако их полезность для русской дипломатии заключалась в знании Западной Европы и латыни, а не в их греческом происхождении.

Первыми греками в Москве стали бояре Ховрины, которые жили на Руси с начала XV века. Они были греками из Крыма, из семьи Габра (как они сами утверждали), правившей маленьким княжеством Феодоро (к северо-востоку от бывшего византийского Херсонеса) под эгидой Золотой Орды, а позднее – крымских ханов144. Крымские греки находились в тесном контакте с итальянскими (преимущественно генуэзскими) городами на побережье полуострова, однако большинство греков, которые, как считается, прибыли с Софьей, жили в Италии. Самыми важными из них были братья Юрий и Дмитрий Мануиловичи Траханиоты и сын Дмитрия Юрий. Старший Юрий – видимо, тот самый «Юрий грек», который в 1468 году приехал в Рим с посланием к папе, что, как мы видели, привело к свадьбе. Российские историки часто утверждают, что Траханиоты приехали на Русь с Софьей, однако об этом прямо не говорит ни один источник: при всей своей правдоподобности эта версия – всего лишь предположение ученых145. Траханиоты появляются в русских источниках в 1480‑х годах, и несомненно, что все трое: Дмитрий, Юрий и Юрий Дмитриевич – присутствовали вместе с Софьей на свадьбе дочери Ивана III, поскольку они упомянуты в записях как бояре Софьи146. Юрий Траханиот был опытным дипломатом, который начиная с 1489 года несколько раз ездил в Священную Римскую империю на переговоры с императорами Фридрихом и Максимилианом. По пути он остановился ради переговоров с датским королем147. Его брат Дмитрий, как кажется, был вхож в круг архиепископа Геннадия в Новгороде148. Сын Дмитрия Юрий, известный как Юрий Малый, тоже был влиятельным дипломатом: он ездил к тевтонским рыцарям, в Священную Римскую империю и в Турцию. Он стал казначеем великого князя (что означало, что он также контролировал все документы, касавшиеся внешней политики) и был тем самым человеком, который, согласно Сигизмунду Герберштейну, посоветовал Василию III взять себе русскую жену. Василий согласился, и с этого начался обычай смотрин невест, сохранявшийся до конца XVII века149. Согласно этим свидетельствам, Траханиоты обладали определенными знаниями и навыками, необходимыми для отношений с западноевропейскими государствами, что подразумевало знание итальянского языка и самое важное – латыни. Они должны были также знать и греческий, но он мог быть полезен только в отношениях с Османской империей, так как многие посредники в контактах турок с другими странами были греками150.

Еще одна греческая семья, прибывшая на Русь, – Ралли, дипломаты на Руси и в Италии151. Они происходили с Пелопоннеса и служили последним деспотам Мореи, в том числе и Фоме. Они последовали за ним в Италию после 1460 года и сражались на стороне Венеции во время ее войны с турками на полуострове152. Непонятно, как Ралли были связаны с Русью, а особенно загадочен Никола Ралли, который объявился в 1461 году в Милане, называя себя гонцом от «царя Руси». Более важным был приезд некоего Ивана Раля Палеолога из Стамбула в Москву в 1485 году153. Три года спустя Иван III послал Дмитрия и Мануила Ралли в Италию – Венецию, Рим и Милан – с известиями о своей победе над Казанским ханством. Они вернулись в Москву в 1490 году, привезя с собой брата Софьи Андрея Палеолога, а также строителей, пушкарей, серебряных дел мастеров и злополучного врача, магистра Леона, венецианского еврея. В венецианских записях о посольстве нет никаких упоминаний о лингвистических затруднениях. Даже если Ралли и в самом деле раньше жил в Стамбуле, а не просто проезжал через столицу Османской империи, он должен был знать итальянский или латынь154. Ценность Ралли заключалась в их способности работать в Италии, а не в греческом происхождении. Они сыграли важную роль, помогая усилиям Ивана III перестроить Кремль, помимо прочего, в итальянском духе. Планы отражали московский интерес к итальянской инженерии и технологии – интерес, который можно проследить уже в повестях русских клириков о Флорентийском соборе и который проявился в найме на службу Джана Батисты делла Вольпе в качестве главы денежного двора в 1450‑х годах.

Иван III перестраивал Кремль с размахом. Он приказал возвести те стены, которые существуют и сейчас, Успенский собор и другие сооружения155. Почти все его архитекторы были итальянцами, и они продолжали работать в Москве и ее окрестностях до 1530‑х годов. Болонец Аристотеле Фиораванти приехал в Москву в 1475 году вместе с возвращавшимся домой из Венеции русским посольством Семена Толбузина156. Русский придворный летописец отметил приезд Фиораванти как важное событие: «Тое же весны [1475] месяца марта на великъ день пришел из Риму посол к великому князю Семен Толбузин, а привез с собой мастера муроля [строителя], кои ставит церкви и полаты, Аристотеля именем, такоже и пушечник тои нарочитъ лити их и бити ими, и колоколы и иное все лити хитръ велми». 17 апреля в том же сочинении по другому поводу сказано: «мистръ Венецеискыи Аристотель начат разбивати церкви Пречистыа непадшиа стены новыя, и разби того дни два столпа, да и предние двери и стены передние разби много». Затем, в июле «Венецеискои муляръ Аристотель начат рвы копати на основание церкви Пречистои Богородици, глубина рвовъ две сажени [4,3 м], а во ином месте и того глубле»157. Задачей Фиораванти было перестроить кремлевский Успенский собор, митрополичью церковь Успения Богородицы, главную церковь Руси. Проблема заключалась в том, что в начале 1472 года уже была сделана попытка построить новый храм, увеличив его и при этом повторив форму собора Рождества Богородицы во Владимире. Строители провели измерения и попытались воспроизвести владимирскую церковь158. К несчастью, кремлевская церковь рухнула в 1474 году из‑за плохого раствора159. Фиораванти разобрал оставшиеся руины. Согласно Второй Софийской летописи, он поехал во Владимир посмотреть на собор, похвалил его и сказал: «Это работа наших мастеров»160. Имел ли он в виду, что собор напомнил ему старинные итальянские храмы, например собор Св. Марка в Венеции? Общие планы собора Св. Марка и собора во Владимире очень похожи, хотя декоративные схемы и различаются.

Успенский собор Фиораванти не похож на типичные примеры ренессансной архитектуры. Там на самом деле есть некоторые «ренессансные» элементы, в том числе и пропорциональность фасада, но здесь нет ни намека на античность – важнейший элемент новых зданий Флоренции. Такой результат можно объяснить двумя соображениями. Одно из них – в том, что Фиораванти приехал не из Флоренции, а из Болоньи, архитектура которой до 1475 года оставалась вполне консервативной, и работал в Милане, ненамного ее превосходившем. Другая причина – в том, что итальянец должен был построить православный храм в русской традиции, и образцом для него был собор во Владимире. В целом строение московского и владимирского соборов сходно. Поразительно похожи внешние фасады, они квадратной формы, с выступающей апсидой, хотя во владимирском соборе больше внутренних опор. Очевидно, Фиораванти смог возвести более прочные опоры, нежели русские строители XII века во Владимире. Единственным отличием кремлевского собора от владимирского образца был закрытый высокий иконостас, который стал обычным в Москве только в XV веке161.

Фиораванти был опытным строителем и архитектором. Он родился в Болонье около 1420 года, работал в родной Болонье, Венеции, затем – на Франческо I Сфорцу, герцога Миланского, и возвратился в Болонью перед отъездом в Москву162. Одним из его друзей был архитектор и писатель Филарете (Антонио Аверлино), создатель бронзовых дверей базилики Св. Петра (1445), на которых, помимо прочего, были изображены участники Флорентийского собора, в том числе и греческая делегация. В 1451 году Филарете уехал в Милан и там построил главную проездную башню для миланского замка Сфорца, разрушенную взрывом в начале XVI века, но реконструированную в начале XX века по старым изображениям163. Она и сейчас известна как башня Филарете. Последний также упомянул Фиораванти в своем «Трактате об архитектуре» («Trattato della architettura», 1464). Книга Антонио Филарете прославилась благодаря плану идеального города Сфорцинда, названного так в честь миланской династии164. Книга представляла собой один из первых примеров ренессансного городского планирования и состояла из серии диалогов, в которых планы города сочетались с описаниями путешествий (реальных или воображаемых) вокруг Милана. Одним из спутников автора в этих путешествиях был «Летистория» – анаграмма имени Аристотеле, то есть Фиораванти. В четырнадцатой книге трактата Филарете описал проект города-порта, собрата Сфорцинды, в котором должна была быть статуя «Цогальи» (то есть Галиаццо – Галеаццо Сфорцы). Ее должен был изваять Донателло с двумя скульпторами и поместить на колонну – «Летистория», человек «molto perito in questi ingegni di tirare pesi» («очень опытный в трюках с перетаскиванием тяжестей») (книга 14). Далее Филарете описал воображаемое путешествие в поиске строительного камня для порта и поручил доставить его болонцу Аристотеле, «quell facitore di macine… ben intendente di misure» («этому изготовителю машин… искусному в измерениях») (книга 15). Затем Филарете взял Аристотеля с собой в новом поиске, на этот раз железной руды, из Милана на юг до Павии и Пьяченцы, а потом в холмы, где обнаружили литейную мастерскую (книга 16)165. Слова Филарете хорошо отражают карьеру Фиораванти в Италии, где он работал на строительстве каналов, мостов, ремонтировал колокольни и занимался другой инженерной работой. Единственным известным построенным им зданием является Успенский собор в Кремле.

Искусствоведы обычно утверждают, что Успенский собор воспроизвел форму собора во Владимире, но с использованием лучших (итальянских) строительных технологий. Это и в самом деле верно, однако идея о том, что моделью должен был послужить собор во Владимире, в реальности была высказана в придворных летописях применительно к описанию предыдущей версии – рухнувшему зданию 1472–1474 годов постройки166. В придворных летописях нет упоминания о владимирском образце в связи с Фиораванти. Единственным источником, связывающим его с этим храмом, была Вторая Софийская летопись, где рассказывается, как архитектор решил, что собор во Владимире – работа итальянцев167. Есть, однако, и другой источник, сообщающий о рассуждениях Фиораванти о строительстве церквей. И это – опять-таки Филарете. Вся седьмая книга его трактата посвящена обсуждению собора для его идеального города. Он должен быть квадратным в плане, и в этот квадрат должен быть вписан греческий крест, обозначенный колоннами, поддерживающими свод. У храма должен был быть один центральный купол и четыре звонницы по углам. Филарете считал, что христианская церковь должна иметь своей основной формой крест168. Он не объяснил, почему нужно было предпочесть греческий крест обычному латинскому, напоминавшему распятие. В Северной Европе многие соборы и церкви имели в плане латинский крест, но у них также были и готические арки, которые Филарете терпеть не мог. В итальянских церквях зачастую не было заостренных готических арок, но большая их часть была базиликами, длинными прямоугольниками, что Филарете тоже не нравилось. Он не объяснил здесь причины своих предпочтений, но кажется, что его любовь к симметрии исключала латинский крест и базилику. Тогда ему оставался только греческий крест, а прекрасным примером такой планировки был собор Св. Марка в Венеции, городе, где он бывал169.

Собор во Владимире, подобно многим византийским и средневековым русским церквям, был квадратным, с поддерживавшими свод столпами, образовывавшими в центре греческий крест. Они задумывались не вполне в таком виде, однако именно такими они выглядели в рамках западных концепций. С точки зрения Фиораванти, во владимирском соборе не было ничего странного, даже если он в действительности и не говорил, что его построили итальянцы. У него в целом та же форма, что и у собора Св. Марка, и он подпадал под представление Филарете об идеальной церкви. Все, что ему нужно было сделать при строительстве Успенского собора, – добавить дополнительное пространство сзади для размещения алтаря. Квадрат завершался высоким иконостасом, который теперь был обязателен для русских церквей. В результате появился идеальный квадрат Филарете с небольшим выступом с восточной стороны той же ширины, что и остальной храм. В плане по-прежнему прочитывался крест. Фиораванти столкнулся с совпадением византийско-русских строительных традиций и мечтаний Филарете, но и он сам, похоже, был не просто инженером.

Даже если считать Фиораванти инженером, инженерное дело не было «всего лишь» техникой, как намекали некоторые искусствоведы. Филарете считал инженерные технологии очень важными, уделил много внимания в своем трактате техническим деталям и восхвалял Фиораванти за его познания в них. С. С. Подъяпольский отмечал, что инженером был и Леонардо да Винчи, хотя у Фиораванти, конечно, не было такой бурной фантазии, как у Леонардо170. Филарете, несомненно, был интеллектуалом среди архитекторов, так что контакты с Филарете помещают Фиораванти в самый центр художественных кругов Милана. Вскоре после приезда в Москву Фиораванти уехал на север на ловлю кречетов и отправил двух птиц к Галеаццо Мария Сфорце со своим сыном Андреа, возвращавшимся в Италию. В сопроводительном письме он процитировал Данте («Ад», XVI, 124–126)171. В этом контексте приведенное высказывание Фиораванти о владимирском соборе – что он был построен итальянцами (если, конечно, оно передано точно), отражает его идеи.

Не стоит удивляться, что русские обратились к итальянским архитекторам. Благодаря первым контактам с Италией во время Флорентийского собора они узнали о достижениях итальянской архитектуры, которыми восхищались вне зависимости от отношения к католической церкви. Комментарии летописцев о соборе напоминают заметки анонимного путешественника во Флоренцию, сделанные во время пребывания в Любеке и в Италии, об искусности («хитрости») итальянцев. Летописцы сообщают, что Фиораванти построил в Москве колесо, чтобы поднимать камни, вероятно предназначенные для строительства собора172. Он завершил строительство собора в 1479 году, и митрополит Геронтий освятил его. Один из придворных летописцев описал его следующим образом: «Бысть же та церковь чюдна велми величеством и высотою, светлостью и зъвоностью и пространством, такова же преже того не бывала в Руси, опроче Владимирскыа церкви, видети бе бяше ея мало оступив кому, яко един камень, понеже бо князь великы, поскорбевъ от первыа церкви падении, посылал посла своего въ Италинскую землю близ града Рима, и приведе того мастера от града Бонониа Итальского Аристотеля именем. Сице глаголютъ о нем: „яко в тои всеи земли не бысть инъ таков не токмо на сие каменое дело, но и на иное всякое, и колоколы и пушки лити и всякое устроение и грады имати и бити их“»173.

Во Второй Софийской летописи строение также описано подробно; кроме того, там добавлено, что Фиораванти вырезал латинский крест в алтарной части. Митрополит Геронтий заставил его убрать крест, но никаких последствий для итальянца это событие не имело. Придворная летопись даже не упоминает этот эпизод. Единственный религиозный спор касался самого митрополита Геронтия, освятившего церковь. Во время совершения обряда он возглавил шествие с иконами вокруг храма. Неназванные люди оклеветали его перед великим князем, сказав, что процессия шла в направлении против солнца (противосолонь). Иван III решил, что такая форма обряда навлечет гнев Господень. Эти события спровоцировали нечто вроде полемики, хотя ее исход неясен174. Спор о церемонии не имеет никакого отношения к Фиораванти.

Во время строительства собора Фиораванти жил в Кремле рядом с великокняжеским дворцом и строительной площадкой. В 1476 году в Москве на пути домой остановился венецианский посол в Иране Амброджио Контарини, потому что московский посланник к Узун Хасану спас его и привез с собой. В Москве Контарини провел несколько месяцев до отъезда в Венецию, и жил он у Фиораванти, дом которого находился «совсем близко к княжескому дворцу и был добротным зданием» («che era quasi appresso il palazzo del signore, et era assai debita casa»). Контарини назвал его «маэстро Аристотеле да Болонья, инженер, который строит церковь на площади» («maestro Aristotele da Bologna, ingegnero, che faceva una chiesa su la piazza») и подружился с ним, а также с греками, которые приехали с Софьей175. Контарини, похоже, не ощутил никакой враждебности к его вере: все, что он сказал о религии, – что у русских есть собственный папа и что «они не слишком нас уважают и говорят, что мы совсем заблудшие» («del nostro fanno poca stima et dicono noi siamo persi del tutto»)176. Они мало уважали католиков и считали их павшими, но не более того. Строитель главного собора Руси был католиком, и никого это не беспокоило. Даже во Второй Софийской летописи с ее странными рассказами и намеками на недовольство великого князя не упоминаются споры или обличения Фиораванти. Рассказ о его высказывании о владимирском соборе как творении итальянцев полон двусмысленности. Показывал ли рассказ его невежество или должен был подчеркнуть, что Фиораванти высоко оценил собор? И вновь повествование не содержит полемики, только утверждения.

Карьера Фиораванти была не лишена препятствий, но проблемы не имели ничего общего с религией. В 1482 году Фиораванти отправился вместе с великим князем в поход против Казани, отвечая за артиллерию. Согласно Второй Софийской летописи, на следующий год с ним произошел странный случай. У Ивана III был доктор-немец по имени Антон. Антон лечил Каракучу (Кара-ходжу), сына татарского царевича Данияра, касимовского хана, и убил его своим лекарством «для развлечения» («за посмех»). Иван отдал врача сыну Каракучи, который пытал его и требовал расплаты. Иван приказал казнить немецкого доктора, того отвели на берег реки и зарезали «как овцу»177. Предполагается, что Фиораванти испугался и попросился обратно в Италию. Вместо разрешения Иван ограбил его и отправил жить в дом немецкого врача за церковью Св. Лазаря178. Этой истории нет ни в одной другой летописи, и необходимо отметить, что она, подобно рассказу о латинском кресте в Успенском соборе, довольно двусмысленная. История о Фиораванти и немецком докторе предполагает, что его испугало наказание человека, которого представили как виновного в убийстве. Означало ли это, что Вторая Софийская летопись с ее дистанцией от церковных и мирских властей отражала враждебность к служившим великому князю иностранцам? Если эта история была вымыслом, то тогда последнее упоминание о Фиораванти – это освящение собора. Последнее итальянское упоминание о нем – направленный правителю Руси из Болоньи с просьбой отпустить его домой документ, датированный 26 октября 1479 года. До сих пор не обнаружен ответ на это письмо179.

Фиораванти был первым из многих. В течение следующих десятилетий итальянцы возведут кремлевские стены, великокняжеский дворец и несколько православных церквей. Стены были построены группой строителей, в основном миланцев. Русские обратились к Милану в 1485 году в ответ на миссию сокольничего герцога Галеаццо Мария Бианко к Ивану III с даром сапсанов (их трудно было найти на Руси, сапсаны живут южнее). Бианко должен был отправиться в Москву до декабря 1476 года, когда убили герцога. В октябре 1485 года великий князь, не забыв о дружбе прежнего герцога, отправил в Милан нового посланца – «Джорджо Перкамоту, греческой нации, кавалера и дворянина, предки которого происходили из Константинополя» («Giorgio Percamota, per natione greco, cavallero et gentihomo, antiquamente desceso da Constantinopoli»). Это явно был Юрий Тарханиот (Траханиот) в одном из первых своих путешествий в Западную Европу по поручению правителя Руси. На этот раз Тарханиот приехал к Джану Галеаццо Сфорце (1476–1494). 28 июня 1486 года Тарханиот составил краткое, но детальное описание страны, ее размера, обитателей, армии и, конечно же, ее религии. «El paese di Rossia» была, по его словам, «alla fede christiana», а жители «baptizati et servare in le sue cerimonie la consuetudine alla grechesca» («Русь» была «христианской веры», жители были «крещены и следовали греческим обычаям в обрядах»). О миссии посольства в документе не говорится180. На следующий день герцог подписал письмо великому князю, содержавшее так же мало деталей. В нем он поблагодарил Ивана за подарки и отметил, что послание, которое привез Перкамота, уверило герцога в дружбе и доброй воле великого князя181. Контакты продолжились, хотя миланские документы мало говорят о миссиях посольств. Письмо от Ивана III к Джану Галеаццо от 19 августа 1487 года, в котором великий князь представлял своего эмиссара, «Мануила Иванова сына», вновь содержало лишь общие приветствия182. Иван с сыном Мануилом – «Иван Ралев Палеолог», прибывший в Москву в 1488 году. Мануил и Дмитрий Ралли отправились в 1488 году в Венецию и Милан, так что верительная грамота должна относиться к этому посольству.

Эти подробности дипломатических отношений между Москвой и Миланом образуют контекст для прибытия итальянских архитекторов в Москву. Первый итальянец, приехавший после Фиораванти, известен просто как «Антон Франк» (Онтон Фрязин), а его итальянская фамилия неизвестна. Мы знаем, что он работал над кремлевскими башнями с 1485 до по крайней мере 1488 года. Другой итальянец, «Марк Франк» (Марк Фрязин), начал в 1486 году возводить другие башни, а в 1489 году из Милана прибыл самый успешный из них – Пьетро Антонио Солари, который вскоре построил еще несколько башен и участков стены183.

Когда итальянцы начали работать над кремлевскими башнями и стенами, завершалось возведение последнего храма, построенного, очевидно, русскими архитекторами. Это был Благовещенский собор – церковь, пристроенная к великокняжескому дворцу. Поздние летописи приписали ее возведение псковским архитекторам, и эта атрибуция долгое время господствовала в исторической литературе, но в последнее время историки оспорили ее, утверждая, что церковь не имеет ни одной отчетливо псковской черты184. В любом случае собор до сих пор остается на своем месте, а дворец возвели рядом с ним, вместе с соединяющим их переходом и сенями. Сам новый дворец был плодом трудов Марка Фрязина и Солари, а его строительство началось в 1490 году185. Великокняжеский дворец, подобно Кремлю, был светским сооружением. Он имел форму буквы U, причем короткая сторона выходила на площадь. На ее северной стороне находился Успенский собор, а на восточной, напротив дворца – Архангельский. Перестройка XVIII века уничтожила длинное южное крыло, стоявшее вдоль Москвы-реки, и Золотую палату на короткой стороне U, но оставила Грановитую палату и северное крыло, которое, похоже, тогда уже стало основным жилым помещением. Недавнее исследование показало, что на первом этаже внутреннего двора была лоджия, позднее заложенная, но заметная после реставрационных работ. На этом открытом пространстве между крыльями дворца стояла маленькая церковь Преображения Господня (Спас-на-Бору), средневековая монастырская церковь, единственная сохранившаяся тогда часть старого дворца186. Мы мало знаем о Золотой палате187, но внешний вид Грановитой палаты поразительно напоминает Казу деи Диаманти в Ферраре. Внешние стены обоих зданий украшены ограненными камнями. Недавняя реставрация и осмотры показали, что первый дворец, существовавший до пожара и разрушений, должен была быть похож на многие здания Северной Италии188. Еще в 1630‑х годах Адам Олеарий считал, что даже поздние части великокняжеского дворца в Кремле выглядели итальянскими189. Это было светское здание, но оно было соединено с Благовещенским собором, и в женских покоях была дворцовая церковь Рождества Богородицы190. Наконец, сюжеты фресок Золотой палаты и Грановитой палаты были религиозными191.

При всех своих итальянских чертах это была резиденция монарха, который теперь оказался единственным независимым православным правителем в мире. Другими православными монархами были правители румынских княжеств под сюзеренитетом Османской империи или небольших грузинских княжеств, власть над которыми оспаривали Османская империя и Иран. Возможно, Россия не была Третьим Римом ни для кого, кроме монаха Филофея, но она, безусловно, была Новым Иерусалимом. Историки приложили немало усилий, чтобы продемонстрировать православный характер русского государства начиная с правления Ивана III, и они правы, но также следует помнить, что дом Ивана был возведен итальянскими архитекторами-католиками.

Работы над дворцом продолжались одновременно с возведением кремлевских стен и башен. В 1494 году у Солари появился коллега, уроженец Пьемонта Алоизио да Карезано (Алевиз Фрязин), приехавший в Москву после работ в Милане192. Приезд Алевиза стал результатом усилий еще одного посольства от Ивана III в Милан, отправленного в апреле 1493 года. Его возглавил грек Мануил Докса и Иван Мамырев – вероятно, русский. Поскольку единственный сохранившийся документ – их верительная грамота, мы ничего не знаем о миссии посольства, но дата на нем показывает, что именно Докса и Мамырев привезли с собой Алоизио да Карезано193. Отсюда мы можем заключить, что итальянские строители действовали не по собственной инициативе. В ноябре 1496 года Гвалтьеро Баскапе, доверенный слуга Лодовико Моро, написал своему господину сообщение о том, что Алоизио да Карезано, а также кузнец и каменотес отправились на Русь, все трое – миланцы («tuti tre milanesi»). Алоизио писал братьям и другим родственникам, которые в свою очередь сообщили Гвалтьеро, что правитель Руси принял их хорошо, одарил платьем и деньгами. Он добавил, что великий князь хотел, чтобы они построили крепость, «похожую на ту, что в Милане» («a la similtudine de questo da Milano»), то есть на замок Сфорца194. Современному наблюдателю Кремль может и не показаться похожим на замок Сфорца, но они выглядят по-разному сейчас из‑за шатровых наверший башен, возведенных в 1670‑х годах195. Без них стены и башни очень похожи на миланские. Настоящее различие – в их форме: замок Сфорца квадратный в плане, а Кремль отражает ландшафт, образуя неправильный треугольник.

Строительство кремлевских церквей продолжилось после возведения Успенского собора. В 1501 году Иван III приказал построить новую церковь Чуда Михаила Архангела в одноименном кремлевском монастыре, наиболее близком правящему дому физически и духовно. Строителями новой церкви, освященной в 1503 году, были итальянцы196. В 1505‑м, в год своей смерти, Иван приказал начать строительство Архангельского собора (не стоит путать его с монастырским храмом с таким же посвящением) напротив великокняжеского дворца. Здесь зодчим был Ламберти Алоизио да Мантанья (Алевиз Новый), венецианец, которого годом раньше привезли с собой в Москву из своего посольства в Италию Дмитрий Ралли и Митрофан Карачаров197. Архангельский собор был местом погребения мужчин московской династии с момента его возведения и до конца XVII века. Сын и преемник Ивана Василий III продолжил отцовскую традицию найма итальянских архитекторов: в 1518 году он приказал построить новую церковь для Вознесенского женского монастыря в Кремле, предназначенного для аристократок и как места упокоения женщин московской династии. Строителем вновь стал Алоизио да Карезано. Последним из итальянцев, вероятно, был тот, кого в России знали как Петрока Малого. Он приехал из Рима в 1518 году. Возможно, его звали Пьетро да Аннибале. Он возводил церкви в Кремле и стены Китай-города, освященные в 1535 году митрополитом Даниилом. К тому времени Петрок, похоже, стал православным198. Он был последним из строителей-итальянцев, и, вероятно, его обращение в православие было знаковым: в любом случае итальянских архитекторов в России не было до Петра Великого.

Итальянцы – все католики, кроме последнего, —не только построили стены и башни Кремля и дворец правителя, но и возвели три из пяти главных храмов крепости: церковь митрополита Русской православной церкви (Успенский собор) и храмы, в которых покоились все члены московского правящего дома Рюриковичей – Даниловичей (Архангельский и Вознесенский соборы). Нет и намека на споры или разногласия относительно роли итальянцев. Их творения восхвалялись в придворных летописях и, с небольшими оговорками, во Второй Софийской летописи. Многочисленные споры в русской церкви того времени не касались итальянцев. У них должна была быть церковь или часовня, где служили католическую литургию, потому что они жили в Москве годами, а иногда и десятилетиями. Конечно, их защищал статус слуг великого князя, но нет свидетельств того, что они нуждались в этой защите. Их творения не были утрачены, потому что они не просто остались в Кремле, но оказывали влияние на декоративные мотивы до конца XVI века199.