На протяжении 1550‑х годов история Трои в версии Гвидо вновь появлялась в сочинениях духовных лиц, связанных с ближним двором. В марте 1554 года родился сын и предполагаемый наследник царя Ивана, Иван Иванович. К концу десятилетия он достаточно подрос, чтобы начинать его обучение. Царевичу Ивану до сих пор мало везло с историками, а свидетельств его образованности и культурного кругозора почти не сохранилось. Известные исключения – принадлежащая ему редакция жития св. Антония Сийского (1478–1557) и панегирик (похвальное слово) тому же святому, написанный в 1579 году, за два года до смерти519. Иван Иванович явно получил образование, приобретя литературные навыки в рамках славянской традиции, а его наставником был некий Иосиф, монах Троицкого Болдина монастыря Св. Герасима, что близ Дорогобужа в Смоленском уезде. В 1559 году Иосиф написал трактат об образовании для мальчика, где изложил свои идеи насчет образования и обозначил себя как новгородца, клирошанина (обычно певца церковного хора) и сына каллиграфа или, что также вероятно, каллиграфа520.

Небольшой трактат Иосифа, озаглавленный «Летописец и сказание ко учению и разсуждение о фонианде в кратце», в основном был посвящен образованию, содержал инструкции насчет чтения трудных слов (молитва о божьей помощи!) и приводил примеры наставников Античности, таких как св. Арсений, учивший сыновей императора Феодосия в IV веке. Текст также включал похвалу матери царевича, царице Анастасии, в которой она сравнивалась с библейскими женщинами, родившими сыновей под старость. Был там и краткий рассказ о начале Ливонской войны до 1559 года. Иосиф восхвалял царя Ивана за то, что тот сражался за свое наследие, а также против «неисправимых» католиков и лютеран. На этом основании он оправдывал разорение земли Иваном (любопытно, что он, пожалуй, преувеличил его) и сравнил его с разрушением Иерусалима будущим императором Титом в 70 году н. э., согласно Иосифу Флавию521. Затем монах сравнил победы Ивана с первым разрушением Трои Ясоном и Гераклом. Разгневавшись на троянского царя Лаомедонта, те разрушили город по пути в Колхиду, тем самым посеяв семена будущей Троянской войны. В своем повествовании Иосиф отлично суммировал книгу IV «Истории» Гвидо делле Колонне. Иван разорил Ливонию, «якоже предивную первую Трою иже бысть при Лаомедонте цари: некто пришед от далеких стран от царства Фтессалоникеского послан от царя Пелея дивен и страшенъ зело воин именем Езон с единоиравным своим и вкуподедном Еркулом славным внезапу приидоша и вскор разориша»522. Ссылки и на Иосифа Флавия, и на «Троянскую историю» у Иосифа указывают, что он процитировал оба обширных исторических труда, впоследствии включенных в Лицевой летописный свод. Он цитировал перевод «Истории» Гвидо, а не историю Трои из «Хронографа»: в последней не было эпизода с Лаомедонтом. Помимо этого, Иосиф ссылался не на случайный обрывок информации, которую Гвидо поместил в свой текст, как сделал Максим Грек, и не размышлял о славе в христианском контексте, как это было у Василия Тучкова. Иосиф упомянул одно из важнейших событий, приведших к Троянской войне, в качестве примера, как историческую параллель войне Ивана IV в Ливонии.

Следующим сочинение Гвидо упомянул не кто иной, как царь Иван Грозный в своем ответе на первое послание князя Андрея Курбского, которое князь написал против Ивана после своего отъезда на службу в Литву523. Курбский обвинял Ивана в том, что тот погубил «сильных в Израиле»; большинство специалистов считает эту фразу отсылкой к боярам, которые противостояли царю или по крайней мере были недовольным им. В ответ Иван привел множество исторических параллелей, а затем заявил, что его противники были подобны Энею и Антенору, «предателем троянским»524. Здесь ссылка могла быть только на перевод труда Гвидо, так как в более ранней «Троянской истории» из «Хронографа» не было сюжета о предательстве Энея и Антенора, заимствованного у Дарета Фригийского и Диктиса Критского и перешедшего к Гвидо делле Колонне через Бенуа де Сен-Мора. Ивана, в отличие от Тучкова, не интересовало сопоставление репутации и славы деятелей Троянской войны со славой христианских святых. Он нашел в тексте пример человеческого поведения, в данном случае – предательства. Измена, которую он усмотрел, не была неверностью только лишь монарху, она была изменой всему городу Трое, предательством, приведшим к ее разрушению. Использование царем этого примера обозначает новую стадию в восприятии текста, и она будет детально проанализирована ниже.

Восприятие Иваном сочинения Гвидо как источника примеров проявляется не только в упоминании им Энея и Антенора, но и в другом замечании, которое проливает свет на чтение царем исторических сочинений. За несколько страниц до фразы об Энее Иван пересказал историю своей болезни в 1553 году и предъявил обвинения в том, что некоторые бояре не желали принести присягу его сыну младенцу Дмитрию. В этой связи царь написал: «Понеже бо и во внешних писаниях древних речено есть, но обаче прилично: „Царь бо царю не кланяется; но единому умерши, другий обладает“»525. «Внешними писаниями древними» была «Александрия сербская», отрывок, в котором посол царя персидского Дария обращается к Александру526. Иван без колебаний использовал «внешние» писания, то есть те, что не были библейскими текстами и не относились к прочим христианским сочинениям. Они могли быть не такими глубокими, но в высшей степени полезными. В этом смысле царь был гораздо более позитивно настроен по отношению к античным историям Трои и Александра Великого, нежели Тучков, но, подобно ему, считал их «внешними». Разделение знания на внутреннее и внешнее восходит к христианским авторам эпохи поздней Античности, в том числе свв. Григорию Назианзину и Василию Великому. В славянской православной традиции это различие имело небольшое значение до конца XV века, так как и балканские славяне, и русские, в отличие от византийцев, толком ничего не знали об античной, нехристианской литературе527. Иван входил в число русских авторов XVI века, восстановивших византийскую традицию обращения к сочинениям, не являвшимся христианскими или же наставительными, как к полезным, хотя и «внешним». Максим Грек понимал знание в том же духе528. В послании Федору Карпову, в котором он полемизировал с Николаусом Бюловым относительно западной церкви, Максим привел то же различение. Он критиковал итальянские университеты за то, что они изучают «внешнюю диалектику» вместо «внутренней» философии: «последуют паче внешнему диалектику ведению, неже внутренои церковнои богодарованои философии»529.

Упоминание в сочинении царя Ивана не было последней отсылкой к тексту Гвидо в России. Повесть Гвидо по-прежнему бытовала независимо от Лицевого свода, о чем свидетельствует появление в конце XVI века рукописных копий. Они создавались вне контекста Лицевого свода – например, рукопись из собрания Мазурина (РГАДА), созданная около 1600 года530. Текст Гвидо использовался также для объяснения зодиака автором из Пскова в 1580‑х годах. После Смутного времени составители одного из главных повествований о драматических событиях того периода, «Повести книги сея», обильно заимствовали материал из сочинения Гвидо во время работы над своим трудом, созданным, вероятно, в 1620‑х годах в придворных кругах531. Немногим позднее история Трои также появилась в Есиповской летописи о завоевании Сибири в качестве аналогии для военных действий, предшествовавших взятию казаками Тобольска. Позднее текст Гвидо обычно копировался в сокращенной форме. К сокращенной версии относится и та, что была напечатана в правление Петра I, в июне 1709 года, через несколько дней после Полтавского сражения532.