История русского перевода творения Гвидо прослеживается при помощи серии цитат и упоминаний в сочинениях нескольких авторов середины XVI века. Эти упоминания позволяют найти читателей текста и определить их место в российском обществе. Известные упоминания указывают, что эти читатели на протяжении большей части XVI века относились к придворному обществу. Только в конце столетия круг читателей расширился, охватив в XVII веке образованные классы в широком смысле этого понятия.

Вероятно, самая первая цитата из текста перевода Гвидо делле Колонне обнаруживается у Максима Грека, афонского монаха, который провел юность во Флоренции, где восхищался учением Савонаролы. Приглашенный на Русь, чтобы сделать новый перевод Псалтири, он приехал в Москву в 1518 году, жил и работал в Чудовом монастыре в Кремле, церковном центре придворной элиты496. Он быстро приобрел коллег и друзей, включая нескольких новгородских переводчиков, в их числе и Дмитрия Герасимова. Максим Грек процитировал историю Гвидо в своем ответе на послание Федора Ивановича Карпова. Эти письма ученые относят к первым годам пребывания Максима на Руси – с 1519‑го по 1520‑й. Карпов был важным придворным и в конце концов получил думский чин. Он впервые появляется в источниках в 1495 году в скромной должности постельничего во время одного из походов Ивана III на Новгород. Начиная с 1508 года он неоднократно участвовал в переговорах с представителями крымского хана, а порой и во встречах с посланниками из западных стран, такими как Герберштейн в 1517 году. Он получил думский чин оружничего только во время регентства Елены Глинской. Это была одновременно и придворная должность. После поражения восстания князя Андрея Старицкого в 1537 году он присматривал за княжеским сыном Владимиром. Карпов получил чин окольничего (но не боярина) в 1539 году, а умер, вероятно, в 1540 году497.

Карпов также был необычайно хорошо образован. Он автор нескольких посланий к Максиму Греку, а также к митрополиту Даниилу и монаху Филофею (изобретателю концепции «Третьего Рима»). Карпов лучше всего известен современным историкам из‑за послания к митрополиту Даниилу. В послании обсуждалась необходимость терпения, причем Карпов отвечал митрополиту, что терпения недостаточно, если речь не идет о духовных делах. В миру нужна была справедливость (правда) и законы. В качестве авторитета Карпов прямо упоминал десятую книгу «Никомаховой этики» Аристотеля (см. 1179b–1180a). В том же тексте он, чтобы проиллюстрировать свои выводы, также цитировал «Метаморфозы» Овидия в переводе и другие сочинения поэта498. Обращение к Аристотелю и Овидию – свидетельство знания Карповым латыни, поскольку Овидия не переводили на русский язык до XVIII века. Ему не нужно было знать греческий, чтобы читать Аристотеля, так как начиная с XV века на Западе было много печатных изданий его трудов, которые, вероятно, можно было найти в Новгороде. Эти ссылки и цитаты уникальны для русской литературы XVI века. Карпов, вероятно, знал латынь, но круг его чтения не свидетельствует о знакомстве с Ренессансом. Овидий и Аристотель входили в средневековую школьную программу в Западной Европе начиная с XII века.

Карпов попросил Максима истолковать для него библейского Левиафана (3 Ездр. 6:49) – один из отрывков, незадолго до того переведенных из Вульгаты и на славянском языке существовавших только в Геннадиевой Библии. В своем ответе Максим использовал объяснение Гвидо, но не указал на сицилийского автора как на свой источник: вместо этого он сослался на «Этимологии» (VIII, 11) Исидора Севильского. Идентификация этой цитаты в 2005 году – заслуга Эльке Виммер, однако этот факт остался неизвестным большинству славистов. В «Истории» этот текст был дополнением, частью объяснения истоков идолопоклонничества. Гвидо использовал информацию Исидора, чтобы составить свой рассказ об идолопоклонничестве, опираясь на историю путешествия, приписанную св. Брендану, и библейский текст499. Максим Грек не упоминал Исидора Севильского в других сочинениях, а рассказ о Левиафане в ответе Карпову – это цитата из перевода «Истории» Гвидо, где была ссылка на Исидора500. Другими словами, Максим Грек использовал «Историю» как источник сведений, но не о Троянской войне как таковой, а для того, чтобы найти ссылку на средневекового западного автора. Максиму не нужен был Гвидо делле Колонне, чтобы узнать о Троянской войне, поскольку сочинения Гомера оставались основополагающей частью греческой школьной программы в византийский и поствизантийский периоды, а его латинское образование не позволило бы ему пройти мимо Аристотеля и Овидия. Если Карпову пришлось спрашивать Максима насчет Левиафана, он сам, должно быть, не знал сочинения сицилийца. Последнее процитировал эрудит – грек, хотя он и не назвал свой источник. Максим Грек не упоминал Гвидо или «Троянскую историю» в других своих трудах. Он умер в Троице-Сергиевом монастыре в конце 1555 года, завершив жизнь, в которой периоды спокойных ученых трудов в 1525 и 1531 годах сменялись гонениями со стороны митрополита Даниила и великого князя Василия III. Последние годы Максима прошли более мирно под покровительством сначала епископа Акакия Тверского, а под конец – Троицкого монастыря и юного Ивана Грозного.

Первое датированное упоминание перевода истории Гвидо делле Колонне на русский язык обнаруживается в неожиданном месте: в рассказе о чуде, добавленном к житию св. Михаила Клопского – святого монаха первой половины XV века, который жил в Клопском монастыре близ Новгорода501. Летопись сообщает читателю, что весной 1537 года по приказу, данному от имени Ивана IV (которому тогда было семь лет), Василий Михайлович Тучков-Морозов отправился в Новгород набирать солдат для армии царя. Тучков-Морозов был сыном боярина, но сам не получил боярского сана. Его отец имел чин окольничего к 1515 году и боярина к 1533 году. В эти десятилетия было всего десять или двенадцать человек в звании боярина, а окольничих – еще меньше502. Тучков также приходился дядей по материнской линии знаменитому противнику царя Ивана Грозного в последующие годы, князю Андрею Михайловичу Курбскому. Мать князя Андрея, Мария Михайловна, была сестрой Василия Тучкова503. Тучков-Морозов происходил из боярского клана и был одним из немногих мирян в России XVI века, занимавшихся литературным трудом.

Когда Тучков был в Новгороде, архиепископ Макарий, прослышав, что тот хорошо знает божественные писания, попросил его написать житие и чудеса «преподобнаго и блаженнаго Михаила, нарицаемаго Саллоса504, жившаго блаженную жизнь у Живоначалной Троица на Клопске». Старые версии были слишком простыми и безыскусными, так как новгородцы не были достаточно учеными. «И како не удивимся Божия благодати, понеже от самодръжавнаго царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии и его матере благочестивой великой княгини Елены, от многоценныя их и царския палаты сей храбрый воин прежеписанный Василей светлое око, и всегда во царскиих домех живый и мягкая нося, и подружие законно имея, и селика разумия от Господа сподобися?» Летописец знал год (7045), но не день и месяц, только упомянул, что Тучков завершил свое дело, когда сады полнились плодами, но яблоки еще не созрели505.

Сам Тучков представил версию этой истории в завершающем разделе жития и чудес св. Михаила. Он также датировал составление текста 7045 годом. Там он отметил, что царь и его мать отправили его в Новгород набирать солдат для сражений с безбожными агарянами (мусульманами, то есть татарами). Иван был тогда еще слишком юным, всего семи лет от роду, и сидел на престоле только четыре года. Это замечание было верно. Василий III скончался в 1533 году, а его жена Елена Глинская была регентом во время малолетства сына Ивана до своей смерти в апреле 1538 года. В то время архиепископом Новгородским был Макарий, поименованный блаженным (makarios значит «блаженный» по-гречески), известный на Руси своим благочестием. Макарий приказал Тучкову написать житие, однако поначалу Тучков уклонился, считая себя недостойным. Он, однако, должен был повиноваться архиепископу, поскольку тот имел «власть св. Петра». Тучков написал житие, добавив описание нескольких чудес и предоставив исцеленным говорить о других506.

Этот рассказ иллюстрирует историю составления благочестивых наставлений в Московском государстве 1530‑х годов, роли Макария и элиты московского двора. Летопись указывает на обязанности Тучкова – придворную службу и дела управления. Из других источников мы знаем, что к 1541 году он был дворецким Рязани и в этом чине в ноябре того же года командовал войсками. В 1544–1545 годах он оставался в той же должности. В феврале 1547 году его жена одна присутствовала на свадьбе Ивана IV с Анастасией Романовой, потому что сам Тучков упал с лошади. Он умер 13 февраля 1548 года507. Таким образом, неудивительно, что епископ Новгородский был знаком с персоной такого ранга. Согласно рассказу Тучкова, роль Макария в заказе жития св. Михаила Клопского была аналогична той, что архиепископ играл для перевода сочинения Бруно Вюрцбургского, причем в то же самое время.

Св. Михаил был несколько необычным святым, ведь он был юродивым, но происходил из московской элиты, возможно даже из младшей ветви княжеской семьи. Он, таким образом, был связан и с Москвой, и с Новгородом, что было важно для Макария. Мы не можем точно установить, почему Макарий им заинтересовался, однако Михаил Клопский был одним из святых, прославленных в 1547 году в Москве церковным собором, которым руководил Макарий508. Версия имеющегося у нас текста, похоже, создана после 1547 года, потому что в том году Макарий в качестве митрополита Московского короновал Ивана IV царем, а не просто великим князем509.

Повествование Тучкова, однако, касалось не только божественных письмен, но и истории Трои, причем именно в версии Гвидо делле Колонне, так что круг его чтения (или чтения ему вслух) был значительно шире исключительно благочестивой литературы. Тучков, несомненно, всерьез интересовался благочестивыми наставлениями: в 1520‑х годах он общался с Максимом Греком и переписывался с ним по вопросам светской учености. Тучков спрашивал монаха о знаке печатника Альда Мануция, книги которого видел, а также о переводах Максима Грека из «Суды»510. Однако чему бы Тучков ни научился у Максима Грека, особой благодарности он не испытывал, поскольку выступил свидетелем обвинения на судебном процессе Максима в мае 1525 года. Он говорил, что знал монаха, потому что учился у него греческому языку, а затем на суде утверждал, будто Максим сказал ему: великий князь Василий – гонитель христианства. Максим Грек обвинение отрицал511. Таким был человек, впервые сославшийся на историю Гвидо.

Абзац о Трое обнаруживается ближе к концу жития, в рассказе Тучкова о четвертом чуде св. Михаила512. Прежде чем начать повествование, автор сообщает читателю, что правильно рассказывать о чудесах святых, но их слишком много, чтобы припомнить все.

Слышах бо некогда книгу прочитаему Тройскаго пленения, в ней же многия похвалы плетены еллином от Омира же и Овидия, и аще убо единыя ради буйственая храбрости толиких похвал сподобишася, яко неизглаженне памяти их долговременьством преходных лет, но аще и храбр Еркул, но и в нечестиа глубине погржашеся, и тварь паче творца почиташе. Тако же и Аххил и Тройскаго царя Приама сынове вси, еллини суще, и от еллин похваляеми, толикы прелестныя сея славы сподобишася, кольми паче мы долъжни похваляти же и почитати святых и преблаженных и великих наших чюдоделателей…?

Затем Тучков перешел к повествованию о чуде спасения князя Василия Белозерского от шторма на озере Ильмень.

Рассказ Тучкова о своем знакомстве с историей Троянской войны важен по нескольким причинам. Много десятилетий тому назад ученые установили, что он представляет собой ссылку на русский перевод «Троянской истории» Гвидо делле Колонне513. Фраза «неизглаженне памяти их долговременьством преходных лет» есть в предисловии к славянскому переводу «Истории»: «долговременство может загладити ниже прошедшаго времени ветъхая протечения усопным молчаниемъ заключают»514. Тучков воспроизвел текст неточно, что не удивительно, ведь он, не сверяясь с рукописью или печатной книгой, вспоминал текст, который некогда ему читали. Гвидо особо упрекал Гомера и Овидия за неточности, и именно Гвидо, вслед за своими источниками, восхвалял храбрость греков. В версии Гвидо греки и троянцы отличаются друг от друга. Следовательно, ссылаться Тучков мог только на сочинение Гвидо, так как в другой русской версии «Троянской истории» – «Хронографе» – Овидий и Геркулес не упоминаются, а есть только Гомер. Параллель в отрывке о славе поразительна. Главной его темой была вечная слава воинов, сражавшихся на Троянской войне, и необходимость позаботиться о том, чтобы слава о христианских святых оказалась столь же непреходящей515. Эта идея несколько двусмысленна. Она подчеркивает великое достоинство святых, но также признает славу воинов, невзирая на довольно снисходительное замечание: знамениты они «буйственной храбростью». В конце концов, греки из «Троянской истории» сражались не за Христа, подобно русским на Куликовом поле, но всего лишь за честь своего царя или просто чтобы показать свою воинскую удаль, как намекает Тучков. Этот комментарий важен и потому, что Тучков явно считал «Троянскую историю» подлинной, другими словами, он считал ее историческим произведением, а не романом. Исследователи западной средневековой литературы много размышляли об этой дилемме: считали ли средневековые читатели повествования, которые мы считаем романами, как, например, романы античного цикла, историей или литературой? В случае Тучкова ответ очевиден, ведь он не стал бы задумываться о славе героев, если бы счел всю их историю вымыслом. Таким образом, первое упоминание троянской темы в версии Гвидо отчетливо показывает, что это повествование для русских было историей, наряду с историями древнего Израиля, Александра Великого и Римской империи.

Рассказ о реакции Тучкова на «Троянскую историю» не заканчивается на нем, хотя он и умер в 1548 году516. Вскоре после этого, в 1550–1552 годах, другой автор из круга митрополита Макария, Василий-Варлаам, написал житие псковского святого XII века, князя Всеволода-Гавриила. Василий, вероятно, был священником в Пскове, а затем монахом близлежащего Крыпецкого монастыря. Он написал несколько житий святых по заказу митрополита Макария. Василий заимствовал много материала у более ранних авторов, поэтому мы не удивимся, узнав, что он дословно воспроизвел замечание Тучкова об истории Троянской войны в составленном в 1550–1551 годах рассказе о двадцать первом чуде Всеволода-Гавриила517. Написанное Василием житие Всеволода, а также два других его агиографических сочинения были включены в «Великие минеи» Макария, что не удивительно, и в своих трудах Василий подчеркнул инициативу Макария518. Слава превратилась в отдельный литературный сюжет для Тучкова-Морозова, Гавриила и митрополита Макария, ставшего ее покровителем.