Конечно, это двойной вызов. С одной стороны, такое требование не страдает излишней скромностью. С другой – я даже не притязаю на то, что, написав эту книгу, совершил все необходимые шаги на избранном пути. Если мой замысел хоть наполовину удался, вы найдете далее ряд сомнений и замешательств относительно того, как обычно работают история и истории. Но найдется место и предложениям, как справляться с такими недоразумениями и как их описывать.

Один из множества возможных аргументов в пользу недовольства расхожим пониманием истории можно найти у семиотика Юрия Лотмана. Он отмечает трудности исторических повествований, опираясь на культурологическую теорию знаков. Излагая события как неизбежные и в какой-то мере естественные, традиционная историография изгоняет из них также и неопределенность. Однако именно неопределенность должна рассматриваться как ценность и единица измерения информации. Если событие прошлого представляется как неизбежное и непреложное, из исторического труда изгоняется не только неопределенность, но и возможность17. Без неопределенности собирательно-единичная история превращается в судьбу, которую можно зафиксировать и принять, но которая теряет все свойства пространства возможностей.

Собранные здесь статьи, написанные по разным поводам и по большей части уже опубликованные в разных изданиях, затрагивают три главных, связанных друг с другом вопроса: Как устроены устоявшиеся модели времени и истории – и почему они неудовлетворительны? Существуют ли альтернативные модели времени и исторического? Какие практические последствия эти альтернативы имеют для историографии?

Трудности начинаются уже с того, что время как категория не занимает особенно заметного места среди забот историков (см. раздел «Старые времена, новые времена»). Несмотря на то что примерно с 2010 года в дискуссии наметился некоторый сдвиг18, все же по-прежнему удивляет, что в международной исторической науке время воспринимается скорее как нейтральная рамка для исторических событий, чем как проблема и важный фактор этих событий. Таким образом, путь к истории времени все еще остается довольно узкой тропой, хотя она обещает историческим занятиям широкие перспективы в обретении иного смысла и значимости – особенно за пределами самодовольной исторической науки.

Это обнаруживается не в последнюю очередь во множественности времен, ощутимой и в повседневной жизни (см. раздел «Сейчас времен»). Люди не только живут в физическом или биологическом времени или времени, которое отсчитывается часами и календарями, но и постоянно создают многочисленные культурные формы времени, которые открывают им почти бесконечное разнообразие темпоральных отсылок.

Как пример возможности овременения [Verzeitung] раздел «Времяисчисление» демонстрирует вызывающую двуликость Януса. Часы и календари, а также конкретные ситуации их возникновения и пути распространения обладают явной культурной спецификой. Распространение европейских моделей времяисчисления по всему миру лишь подчеркивает их прочную связь с провинциальным местом происхождения. Однако это глобальное доминирование также показывает, как определенные представления о времени могут абсолютизироваться и, по крайней мере в определенных рамках, приобрести квазинатуральный характер, от которого потом можно освободиться только с большим трудом.

Даже речь и мышление в категориях прошлого, настоящего и будущего на самом деле не охватывают всех времен, доступных нам в любой момент. Однако в силу их огромной важности стоит хотя бы подступиться к ним. Контингентности прошлого (см. соответствующий раздел) также (вновь) следует уделить подобающее ей место. Если обычно мы готовы признать, что только будущее контингентно, то есть что оно обладает тревожащим свойством быть одновременно возможным и невозможным, то мы точно не должны упускать из виду (не)возможное прошлого. Историческое нужно защитить от упования, что оно станет надежным оплотом определенности, неподвластной изменениям. Ведь если тезис о множественности времен верен, то настоящее подвержено не только потрясениям со стороны непредсказуемого будущего, но и преследованиям призраками прошлого, о существовании которых оно не могло и помыслить и которые, пока они не предстанут воочию, представляются буквально немыслимыми – как в положительном, так и в отрицательном смысле. Именно здесь проявляется ограниченность понимания истории, опирающегося на гомогенность, линейность и телеологию, поскольку оно отбрасывает все те возможные истории, которые содержатся в прошлом. О том, насколько настоящее может быть обескуражено таким контингентным прошлым, или прошлыми, можно судить по разговорам о «забытых» или «утраченных» историях, которые только сейчас начинают обращать на себя внимание.

Этому настоящему (см. соответствующий раздел) отведена особая роль в сбивающей с толку игре времен. В конце концов, это единственное доступное нам время – и как временна́я модальность оно также характеризуется тем, что охватывает все доступное, то есть все, на что еще можно повлиять и что можно изменить. Настоящее содержит в себе также прошлое и будущее, поскольку у этих отсутствующих времен нет другого места существования – ведь как прошлое они уже не существуют, а как будущее – еще нет. Учитывая это, удивляешься, что «настоящее» обычно исследуется историками крайне мало. Может быть, из‑за кажущейся непосильной задачи разобраться со всем этим?

Чтобы, во избежание сложностей, не заниматься всем одновременно, явления и проблемы можно перенести в отсутствующие времена. И тогда прошлое и будущее предстанут соответственно временем «уже не» и «еще не». Однако, как это ни парадоксально, они могут взять на себя эту роль только в том случае, если постоянно присутствуют в настоящем в качестве этих отсутствующих времен. Таким образом, становится очевидно, что прошлое и будущее – не противопоставленные настоящему временные периоды, а его собственные проекции, которые невозможно от этого настоящего отделить (см. раздел «Будущее – безопасность – модерн»). Однако не в последнюю очередь всевозможные политические связи между вопросами будущего и проблемами определенности показывают те трудности, которые возникают, как только будущее время желают отделить как якобы независимую сущность от настоящего, которое его проецирует. В этом случае речь идет о едва завуалированной и неизбежно обреченной на провал попытке остановить время.

О том, что временны́е отношения гораздо сложнее, чем принято считать, свидетельствуют прежде всего темпоральные феномены, которые выпадают из поля зрения, не воспринимаются всерьез или попросту отвергаются. Культурное забвение, в частности, все еще вынуждено оправдываться перед воспоминаниями и памятью. Между тем забвение не только так же жизненно необходимо, как и воспоминание, но и характеризуется многочисленными временны́ми связями. Хотя, с одной стороны, нужно уметь забывать, чтобы жизнь продолжалась, забвение в строгом смысле слова невозможно, поскольку мы должны как минимум помнить о факте забвения. Кроме того, забвение возвращает нас к контингентности прошлого, ведь оно отсылает нас не только к вытесненному прошлому, но и к воспоминаниям о событиях, которых никогда не было. Забвение, таким образом, указывает на потенциальность исторического: прошлое дремлет там в бездействии, готовое в любой момент стать настоящим.

Известной риторической формулой приведения к общему знаменателю множества исторических овременений [Verzeitungen] является одновременность неодновременного [Gleichzeitigkeit des Ungleichzeitigen] (см. соответствующий раздел). Даже если намерения, связанные с этой формулой, могут быть вполне прозрачными, они создают трудности, которые легко обнаружить. Разговор об одновременности неодновременного так или иначе упирается в европо- и хроноцентризм, которые он, на первый взгляд, пытается преодолеть. Но до тех пор пока неодновременность – снабженная этим негативным префиксом «не» – будет устанавливаться всякий раз лишь потому, что сам говорящий субъект удостоверяет собственную позицию одновременности, невозможно избежать ловушки хроноцентризма. Здесь также требуется действительное рассмотрение одновременности времен.

Если забвение обычно игнорируют, а неодновременность не понимают, то анахронизм (см. соответствующий раздел) нередко просто отвергают. Его причисляют к смертным грехам историографии несмотря на то, что и обнаружение анахронизмов, и сама историографическая деятельность всегда анахроничны. Только в культуре, придерживающейся строгой хронологии, имеет смысл говорить о хронологической ошибке, а в Европе до конца XVI века этого явно не было. Поэтому любые анахронизмы, имевшие место до этого времени, могли вовсе не быть анахронизмами. И с тех пор мы так и не избавились от анахронизмов – к счастью. Ведь работа историка заключается отнюдь не в том, чтобы противопоставлять настоящему дихотомически отделенное от него прошлое и выносить о нем однозначное суждение, а в установлении связей, позволяющих сохранить присутствие отсутствующих времен. Это не может, да и не должно осуществляться без анахронических наложений, поскольку анахронизм исторически работает в высшей степени продуктивно.

Но если я сейчас так подробно останавливаюсь на недостатках устоявшихся моделей времени и истории, чтобы в противовес им подчеркнуть множественность и относительность времен, как же тогда может и должна выглядеть историография? Как мы можем именно в этих запутанных, ненадежных и неопределенных обстоятельствах задействовать такую форму историографии, которая не полагалась бы на потусторонность собирательно-единичной истории, а довольствовалась бы посюсторонностью исторического? Я предлагаю понятие хроноференция (см. соответствующий раздел). Оно позволит отказаться от гомогенной линейности собирательно-единичной истории и заняться вместо этого гораздо более разнообразными и повсеместными возможностями и практиками – сопряжением настоящего и отсутствующего времен. Разумеется, это приводит к гораздо более сложной картине временны́х отношений, в которых мы живем, – я пытаюсь передать ее с помощью понятия цайтшафт [Zeitschaft]19. Избежать этой сложности невозможно, ибо даже если бы мы захотели, время не окажет нам такого одолжения, прихорашиваясь и выстраиваясь по струнке. И если мы хотим разрешить вопросы и проблемы, которые не дают нам покоя в нашем мире, то адекватного понимания временны́х отношений недостаточно самого по себе, но оно все же составляет неотъемлемую часть возможных ответов. Новые «рассказы» в старом обличье не помогут справиться с этой задачей – нам нужны новые способы рассказывания, чтобы представить эту сложность по-другому.

Три эссе должны обрисовать, как может выглядеть историография, основанная на хроноференциях.

Американскому городку Карлсбад не уготована главная роль в большом мировом театре, который мы обычно называем «Историей». Но, быть может, именно поэтому стоит разобраться в весьма примечательных временны́х отношениях, связанных с этим местом (раздел «Курорт, пещера, отходы»). Карлсбад не только присвоил себе имя прославленного богемского курорта в обманчивой надежде извлечь выгоду из этой хронологической отсылки и привлечь туристов. В городе, кроме того, имеются сталактитовые пещеры (не менее привлекательные для развития туризма), которые переносят посетителей в недра истории Земли: на протяжении веков здесь проживали коренные народы, first nations, которые оперировали совершенно другими временны́ми моделями, а с конца XX века здесь также находится хранилище ядерных отходов, в котором уже сейчас осуществляется коммуникация с проецируемым будущим. Иными словами, в этом месте переплелись многие, весьма далекие друг от друга времена – и все же в них нет ничего исключительного, поскольку их можно обнаружить, с разными вариациями, в любом уголке Земли.

Но хроноференции, само собой разумеется, могут отсылать не только к пространствам, они неизбежно сопряжены со всем, с чем мы сталкиваемся в реальности. Время и времена не щадят ничего и никого. Это проявляется с особой силой в кризисные эпохи, когда встает вопрос о том, как в них не потеряться (раздел «Хайнер Гамлет Ганс»). В 1989–1990 годах драматург Хайнер Мюллер вместе с труппой Немецкого театра выбрал стратегию разлома времени и на примере «Гамлета» показал, насколько современной может быть пьеса, которой почти 400 лет. Напротив, сапожник и крестьянин Ганс Геберле – современник Гамлета – выбрал в период Тридцатилетней войны стратегию регистрации времени и строгой хронологии, чтобы не потеряться в хаосе реальности. И хотя между протагонистами, казалось бы, нет ничего общего, им приходится справляться, пусть по-разному, с призраками прошлого, которые не желают их отпускать.

Можно с уверенностью утверждать, что французского писателя Клода Симона тоже преследуют призраки – и не только те, с которыми он столкнулся как французский кавалерист во время Второй мировой войны (раздел «Писать историю вместе с Клодом Симоном»). В своем литературном исследовании событий не только XX века, но и более давних периодов Симон постоянно поднимает вопрос о том, как мы обращаемся с этими временами – и какие истории мы можем рассказать о них. Для него все эти времена продолжают существовать, но не в смысле абстрактной теории или смутной эзотерики, а благодаря тем тонким нитям, которые протягивает нам сохранившийся материал сквозь время, – почтовым открыткам, воспоминаниям, листкам календаря, картинам, письмам, фотографиям.

Порой Клоду Симону достаточно выглянуть в окно или, еще лучше, выйти прогуляться. Вещи, которые он видит, люди, которых встречает, судьбы, о которых они рассказывают, – все это, конечно, не гарантирует достоверного знания о событиях прошлого. Но они являются остановочными пунктами среди хаотичной бессмыслицы темпоральных отсылок, для понимания и обозначения которых уже недостаточно слова «история».