Время может повергать в тревогу. Если мы хотя бы на мгновение мысленно откажемся от той функции ориентира, которую берут на себя формы измерения времени в повседневной жизни, наше мышление войдет в штопор и турбулентность времени вызовет нешуточную дезориентацию. Это обстоятельство используют во многих литературных, кинематографических и прочих историях о путешествиях во времени, ставя под сомнение наши привычные представления о нем, а то и вовсе переворачивая их с ног на голову. При этом не только размываются границы между прошлым, настоящим и будущим, но и пересматривается отношение между отсчитанным и прожитым временем и настойчиво заявляет о себе проблема нашей экзистенциальной зависимости от времени в сочетании с его непостижимостью, а также яснее становятся временны́е культуры, которые приобрели различные формы в обществе.

Если мы не намерены замалчивать феномен времени, мы можем усмотреть в нем своеобразную игру, сопряженную с неуверенностью, которую вызывает мысль о времени, – и тогда выяснится, что игра окончена, все всерьез. Необходимо признать неопределенность времени, сделать его предметным и тем самым снабдить историей, придать ему историческое измерение, которое не всегда воспринимается верно (важно, по крайней мере, уйти от клишированных хронологических обзоров, которыми часто оказываются классические нарративы о прогрессе). Если мы позволим себе эту неуверенность, можно будет иначе поставить вопрос о времени, сфокусироваться на нем как на феномене, который является и самоочевидным, и вместе с тем загадочным.

Но нужно ли в очередной раз выдвигать проблему времени? Разве не все о нем сказано, причем неоднократно? В самом деле, кажется, вопрос исчерпан: каждый феномен был рассмотрен, каждый аспект освещен. Все философские школы в той или иной мере занимались временем, все теоретические направления отдали дань этому феномену. От прочесывания библиотечных каталогов в поисках публикаций на тему «время» голова идет кругом. В итоге передо мной стоит дилемма, ведь обычно, обосновывая актуальность научной публикации, мы ссылаемся на недостаточное внимание, а то и полное забвение выбранной темы. В случае со временем это не работает. Исследованиями на эту тему в буквальном смысле завалены библиотеки. Литература по теме необозрима: ей посвящены бесчисленные серии книг, всевозможные журналы20 и целые жизни исследователей. Как уследить за всем этим? В особенности учитывая, какое внимание уделяется времени в контексте современной социологии, философии и этнографии, не говоря уже о масштабных естественно-научных дискуссиях21.

В связи с этим неизбежно возникают вопросы: зачем без числа множить разработки времени? Разве нельзя было использовать собственное время (sic!) с большей пользой? Единственным якорем спасения остается, похоже, ирония. Мы можем оправдаться, повторив за Карлом Валентином22: все уже было сказано, но еще не всеми.

Однако даже при таком остроумном взгляде на предмет нельзя не признать, что время как проблема действительно вызывает стойкий интерес. О соответствующем внимании можно судить по таким вполне тривиальным и поверхностным данным, как вышеупомянутая книжная продукция, по повсеместному распространению приборов для измерения времени или по тому, что о времени постоянно и непрерывно говорят (иметь в запасе вечность/кучу времени; прерваться на время; играть на время; убивать время; тратить время; тянуть время; выиграть время; веяния времени; не поспевать за временем; опережать время; времени в обрез; использовать время; повернуть время вспять; угнаться за временем и т. д.).

Таким образом, время так или иначе заслуживает внимания. Интересно (в том числе исторически), как относится время к конкретному моменту. Если предчувствие не обманывает, в настоящий момент мы являемся свидетелями довольно мощных трансформаций в структуре времени, которые, вероятно, окажут немалое влияние на всю нашу жизнь, мышление и поступки. Ведь в начале XXI века мы вовлечены в процесс глубокого преобразования временны́х модальностей, даже если не усматривать в этом целенаправленный процесс. Речь идет не только об ощущении постоянного ускорения23, которому подвержены все сферы жизни и которому мы иногда стремимся противостоять, сознательно замедляясь, но и о весьма сложном феномене внедрения западных моделей времени в ходе так называемой глобализации24, и не в последнюю очередь о перестройке наших собственных отношений с прошлым, настоящим и будущим. В последнем случае навязчивая тяга, если не сказать принуждение, к формированию будущего сталкивается с глубинным настроением, которое нельзя не заметить и не причислить к разряду абсурдных: его вполне можно назвать апокалиптическим. Иногда складывается впечатление, что ближайшее будущее уже исчерпано недавним прошлым.

Так что актуальность темы не ослабевает: время всегда ко времени. Начиная с 1970‑х годов, ознаменовавшихся докладом Римского клуба «Пределы роста»25, и, самое позднее, с эпохального перелома 1989–1990 годов стало ясно, что наш мир уже не тот, каким мы долго его представляли. В тот самый момент, когда западный капитализм, подогнанный под идеи прогресса, демократии и модерна, пережил свой якобы величайший триумф, ему были ясно указаны его собственные пределы. Если возвращение национализма и религиозного фундаментализма (причем не только исламского) еще не сделало это очевидным, то изменение климата в последнее время почти не оставляет сомнений в том, что нам придется распрощаться с тем, что долгое время считалось само собой разумеющимся, – вопрос лишь в том, каким будет это прощание.

Вопросы темпоральности в этой ситуации выходят на первый план. Отложим пока непростой вопрос о том, реализуются ли такие сценарии будущего, как изменение климата, государственный долг и демографическая тенденция к старению общества, в той форме и с теми последствиями, которые сейчас обсуждаются. Так или иначе, эти прогнозы уже производят вполне ощутимый эффект: они сталкивают нас здесь и сейчас, в нашем собственном «расширенном настоящем»26, с темпоральным проектом, который, вероятно, не был столь влиятельным в Европе в такой форме с начала Нового времени: речь идет о конечности мира. В Средневековье и раннем Новом времени конец света понимали в рамках Священной истории; теперь мы рассматриваем его в климатических, финансовых и демографических терминах.

Мы все еще придерживаемся модели времени, которая сформировалась в XVII–XVIII веках. Мы привыкли мыслить, заглядывая в открытое будущее, линейно и прогрессистски. Категории прогресса и роста по-прежнему считаются нормой, не подлежащей обсуждению, ведь, например, сообщение компании или государства о том, что в этом году рост прекратился, все еще является признанием поражения. Спад или даже просто стабильность не в почете: нечто может быть хорошим, только если постоянно становится лучше. Принуждение к «выше – быстрее – дальше» прочно укоренилось в нашем сознании: «Мир представлений, связанных с понятием „рост“, пронизывает все фибры нашего социального и личного существования. <…> Понятие „рост“ обладает магическим и парарелигиозным свойством, поэтому даже в случае рецессии люди говорят о „негативном росте“, как будто сокращение производства <…> – это одушевленное существо, которое правоверный христианин не вправе назвать по имени»27.

Поэтому долгое время конечность существования была немыслима. Однако теперь мы осваиваемся с такой моделью времени. Верен ли этот диагноз на самом деле, безусловно, покажет будущее. Как знать, может быть, «апокалиптики» заблуждаются не меньше, чем неисправимые оптимисты роста. Но тот факт, что подобная форма самоописания сегодня звучит почти единодушным хором, basso continuo всех политических, социальных, экономических и культурных дискуссий, не только многое говорит об образе настоящего в начале XXI века, но и, подобно любому автопортрету, независимо от его точности, будет развивать собственную дискурсивную эффективность.

Именно здесь возможен исторический подход. Пока же мы бросим ретроспективный взгляд на господствовавшую долгое время модерную концепцию времени, которая представляется исторически завершенной и не может развиваться в прежнем виде. Однако исторический подход этим не исчерпывается. Речь идет не просто о музеефикации моделей времени, в данном случае устаревших, а о рассказывании образцовых историй, которые хотя и не предлагают панацею от текущих проблем, все же способны открыть нам глаза на нашу собственную ситуацию через взаимодействие с историческим Другим.

В своей аргументации я, таким образом, вплотную подошел к той отметке, с которой, кажется, только и возможно рассмотрение времени и на которой время обращается в пограничное явление между теорией и тривиальностью. С одной стороны, размышления о времени в себе и для себя можно найти на всех уровнях абстракции; с другой стороны, это самое время настолько очевидно в повседневной жизни, что любое дальнейшее сомнение блокируется само собой28. Обращение к историческим аспектам времени, то есть к истории времен29, возможно, поможет избежать этой дилеммы.