Однако именно это установление связи с прошлым или многими прошлыми поднимает проблему на тот уровень, о котором шла речь. Именно потому, что больше не представляется возможным привести к общему нарративному знаменателю связь между настоящим и прошлым, собирательное единичное истории должно быть поставлено под сомнение во всей своей полноте. Недостаточно уже просто ремонтировать эту модель, оптимизировать и адаптировать ее к текущим условиям. Ведь нынешние условия неопределенны и поставлены под сомнение, поэтому невозможно предложить в качестве решения проблем давно известное в новом обличье. Во времена религиозных или идеологических определений мира еще существовала возможность проводить длинные исторические линии. Но эти большие нарративы исчерпали себя. И даже Жан-Франсуа Лиотар, создатель крылатой фразы о конце больших нарративов, заявил, что конец больших нарративов, собственно, – тоже новый большой нарратив13.

Однако величайший из больших нарративов – это сама «История» [die Geschichte]. Ее собирательное единичное по-прежнему несет в себе обещание направленности, формирования идентичности, определенности, фундамента. Эти качества должны быть сняты с «Истории» как с мнимо сингулярного сверхпроцесса не только из‑за упомянутых теоретических нестыковок. Более того, идея собирательного единичного истории несостоятельна еще и потому, что является продуктом европейского провинциализма. Даже если эта идея начала свое триумфальное шествие по миру в ситуации европейского колониального и империалистического господства и даже если она может быть плодотворной в определенных контекстах, ее ограниченность и связанные с ней проблемы давно очевидны. Ведь неопределенность, замешательство, дезориентация и трудности с описанием нашего мира не в последнюю очередь обусловлены тем, что, помимо прочего, именно собирательное единичное диктует определенные способы мышления и описания, из‑за которых многие вещи кажутся невообразимыми. Ограниченность этой модели истории становится особенно очевидной, когда мы рассматриваем другие, неевропейские способы понимания мира и организации времени. (И даже мое несколько беспомощное негативное описание иного как «неевропейского» указывает на то, как трудно мыслить и писать непроторенными путями, когда это «вне» даже не может быть описано позитивно.)

Можно не только сказать, что собирательное единичное истории больше не в состоянии выполнять возложенную на него задачу, но прежде всего следует заключить, что эта идея «Истории» в конечном счете является европейской формой описания и объяснения, не способной скрыть место своего происхождения. Провинциальность «Истории» следует преодолеть, а собирательное единичное – упразднить, признав взамен многообразие времен. Что определенно не следует бесконечно множить, так это повторение линейных и однородных исторических повествований, которые давно утратили свою «научную» невинность (называемую обычно объективностью и нейтральностью). Они были разоблачены некоторое время назад как западноевропейские «рассказы» телеологического толка, и избежать этой модальности невозможно, коль скоро эти повествования основаны на моделях времени и истории, порожденных европейско-христианским миром.

Моя цель не в том, чтобы пообещать новую определенность. Моя цель скорее в попытке найти формы разработки и описания неопределенного. Если перед историографией обычно ставится задача обеспечить определенность сущего, главным образом прошлого, то я хотел бы выступить за возобновление неопределенности во имя обретения нового понимания мира в его временно́м измерении14.

Даже если к этому не сразу удастся привыкнуть, нужно приветствовать жизнь в условиях неопределенности, неуверенности, непредсказуемости. Речь не идет о преднамеренной, навязанной самим себе наивности. Речь не идет и о том, чтобы заменить «Историю» множеством микроисторий, которые абсолютно бессвязно разворачивались и сталкивались бы друг с другом. Иными словами, недостаточно просто сказать, чего вы больше не хотите. Напротив, нужно четко определить, что именно займет место собирательного единичного.

Верно, нам нужна не только альтернативная история, но и альтернатива истории15. Но в итоге мы все равно получим историю, которую нужно рассказывать (story), хотя и не основанную на собирательном единичном, именуемом «История» (history). Поэтому, чтобы освободиться от Истории, нам нужна другая историография.

Критический взгляд на собирательное единичное истории может быть продуктивным. С одной стороны, я говорю о негативной теории истории. Ведь если мы хотим действительно постичь «Историю» как некое осмысленное целое, нам придется выйти за рамки этой истории. Но поскольку это еще никому не удавалось, можно с полным правом усомниться в существовании собирательного единичного. Это ни в коем случае не означает сомнения в прошлом или в случившихся событиях – это означает скорее превращение собирательного единичного в собирательную множественность, в чрезвычайно сложную конструкцию процессов, разворачивающихся во времени, и описаний времени, которые не желают сливаться в единство, мыслимое с европоцентристской и, следовательно, хроноцентрической позиции. Такая теория истории негативна не потому, что отвергает историческое, а потому, что историческое может быть определено в крайнем случае путем исключающего отрицания – но никогда не окончательно. Негативная теория истории утверждает, что «Истории» (как собирательного единичного) не существует, но в то же время задается вопросом, как дано историческое.

Таким образом, поскольку при разговоре об «Истории» в этой единичной форме может возникнуть (и довольно часто возникает) впечатление, что предмет разговора действительно существует, я говорю о понятии исторического. Это субстантивированное прилагательное относится не к чему-то конкретному вовне, а к конгломерату свойств, которые общества приписывают определенным явлениям своей реальности, – свойств, имеющих отношение к прошлому и конституирующих его. Однако из этого проистекает не замкнутый в себе общий контекст, а прежде всего осознание человеческого существования [Dasein] как бытия во времени.

Чтобы сохранить открытость и многообразие этого временно́го опыта и не похоронить его под собирательным единичным, мы должны сокрушить историю и отвоевать историческое. Écrasez l’histoire! Gagnez l’historique!16 Трансцендентность собирательного единичного Истории должна быть заменена имманентностью исторического. Останемся по эту сторону «Истории»! Не допустим богоподобной тотальности под названием «История», на съедение которой отдается все сущее и происходящее в его всеобъемлющей целостности. Рассмотрим же временны́е отношения, связи с прошлыми и будущими временами, вечностями и потусторонностями (потувремённостями) и множеством других времен, чтобы хоть в малой мере отдать должное разнообразию нашего временно́го существования.