Я хотел бы еще раз резюмировать, какие важные формы анахронизма нам известны568.
Во-первых, это вроде бы простой случай анахронизма как технической «ошибки» – например, цифровые часы на руке римского легионера. При ближайшем рассмотрении выясняется, что этот случай не так однозначен, как может показаться. Именно здесь создаются условия для обвинения в анахронизме: является ли хронологической путаницей ляп с наручными часами легионера или создание американского игрового фильма о Древнем Риме?
Второй случай касается анахронизма как концептуальной «ошибки», то есть переноса из настоящего в прошлое таких понятий, о которых исторические акторы никаким образом знать не могли569. Этот пример как минимум затрагивает вопрос о том, насколько анахронизм в целом может быть назван «ошибкой»: разве можно вообще избежать подобных категориальных переносов? Настоящее в диалоге с прошлым исходит из собственных критериев и, следовательно, виновно в анахронизме570, который, однако, не так уж страшен.
Третий тип анахронизма – это «ошибка» в эпохе. Здесь обвинение в категориальной «неточности» темпорально перевернуто. Речь уже идет не о понятиях настоящего, которые – оправданно или нет – переносятся в прошлое, а о понятиях прошлого, которые – оправданно или нет – сохраняются в настоящем. Такое обвинение в анахронизме основано на утверждении, что кто-то шагает не в ногу со временем, консервативен и живет позавчерашним днем. Это во всех смыслах «модный» аргумент, и не только потому, что апеллирует к модным тенденциям (которые, как ни странно, всегда отвечают тенденциям самих ораторов), но и потому, что сам аргумент часто идет на поводу у моды и может вмиг устареть.
Между тем за последней формой анахронизма кроется представление, которое выходит далеко за рамки «модного», поскольку основано на авторитетном понятии «эпоха». Упрек в подобном анахронизме основан на понимании времени, которое функционирует симультанно: в нем все субъекты одновременны и вместе составляют единую эпоху. Речь идет о «чистом настоящем», очищенном от всех других времен, поэтому субъект, действие или идея, которые выбиваются из этого единства, являются анахронизмом и, следовательно, предстают как неверные. Обвинение в анахронизме тем самым приводит к специфическому историографическому производству истины, поскольку существование в одном времени допускается только как со-присутствие в общей одновременности571.
Жак Рансьер формулирует это очень четко: «Понятие анахронизма антиисторично потому, что оно на самом деле скрывает условия существования историчности. История существует лишь постольку, поскольку люди «не похожи» на свое время, поскольку они действуют в разрыве со «своим» временем, с той временно́й линией, которая помещает людей на их место, внушая им «использовать» свое время тем или иным образом. Но разве не верно, что этот разрыв возможен лишь благодаря возможности соединить эту временну́ю линию с другими, благодаря множественности временны́х линий, присутствующей в одном времени?»572 Рансьер, в свою очередь, настаивает на тематизации «анахроний», «контрвремен», которые противоречат однозначной современности и гладят ее, так сказать, против шерсти573. Я бы предпочел говорить о множественности «одновременностей» и подчеркнул фундаментальную плюритемпоральность любых временны́х отношений – но это уже, скорее, буквоедство, которое в конечном счете служит той же цели.
Поэтому добавим еще одну, но еще недостаточно и пока мало кем разработанную четвертую категорию: продуктивность анахронизма как неизбежного и даже необходимого исторического медиума574. С диахронической точки зрения анахронизмы – не просто необходимое зло, но важные зонды, которые исключительно благодаря своей нелепости делают возможными определенные формы исторического познания. Именно благодаря трениям, которые они вызывают, поскольку вещи предстают несовместимыми друг с другом, они и делают видимыми некоторые объекты. И даже существующие в календарной синхронии анахронизмы являются не досадными или откровенными отклонениями, а необходимыми альтернативами, которые дают жизнь другим практикам. Хотя модели дивергентного и параллельного времени могут описывать друг друга как анахронизмы, они незаменимы для объяснения агентности на уровне акторов. Изменения возникают, в частности, благодаря тому, что люди могут сопротивляться навязываемой им необходимости быть похожими на время, в котором они живут575.
Опрометчиво осуждая это смешение времен576, историография, к сожалению, упускает теоретические возможности, связанные с феноменом анахронизма, которые могли бы открыться ей, в частности, на основе обширного эмпирического материала. Именно здесь требуется компетентность исторической науки, способной конкретизировать анахронизм. Если предпринять поиски конкретных форм напластования и повторения времен, выяснится не только то, что они всегда явлены во множественном числе, но и то, что они, разумеется, никогда не являются простыми копиями прошлого. Анахронизм, таким образом, не только неизбежен577, но и продуктивен, поскольку контакт между различными временны́ми слоями всегда порождает нечто новое, третье – то, что никогда не существовало прежде578.
Если попытаться реабилитировать анахронизм с точки зрения исторической теории так, как я это делал до сих пор, это почти неизбежно вызовет вопрос, все ли теперь хронологически допустимо. Как только установлена полезность анахронизма, допустимо ли приписывать историческим акторам что угодно, лишь бы это было полезно историографии? Действительно, так ли просто беспроблемно появление наручных часов на запястье римского легионера?
Вряд ли. Как существуют разные категории анахронизма, так существуют и разные намерения в использовании анахронизма. И здесь важно быть предельно внимательными. Потому что для всякого анахронизма всегда найдется свое настоящее. Необходимо помнить о вопросе «как». Различение хорошего и плохого (good vs bad) анахронизма, как это иногда делается в научной литературе, на мой взгляд, не очень продуктивно. Принципиальные категориальные различия форм анахронизма, особенно если они имеют моральную подоплеку, мало чем помогут, поскольку всегда стремятся заранее решить, что в действительности хорошо, а что плохо. Гораздо важнее сосредоточиться на функциональном аспекте и задаться вопросом, кем и с какой интенцией вводятся такие анахронизмы.
Тогда контрольный вопрос будет заключаться вовсе не в том, уместны или неуместны хронологически те или иные события в некоем каталоге критериев «хорошей» исторической практики. Это только парализовало бы науку. Если мы заключаем, что анахронизмы не только неизбежны, но прежде всего продуктивны и, следовательно, необходимы, то эту продуктивность следует использовать по максимуму, а не злоупотреблять ею. Анахронизмы могут принести пользу, создавая отношения и позволяя установить связи между настоящим и прошлым, которое признано релевантным для этого настоящего. Однако, как и в других формах взаимосвязей, ни один из компонентов не должен быть ущемлен. И настоящее, и прошлое следует учесть должным образом, с их особенностями и спецификой, – требование, особенно необходимое при обращении к прошлому, поскольку оно, пассивно отображаемое в исторически наследуемом материале, уже не может ответствовать за себя. Но, как и в любой исторической деятельности, обе стороны участвуют в формировании того, что мы в итоге называем «историей».
В случае с анахронизмом речь, таким образом, идет не о том, что разрешено, а что нет, какие сдвиги, искривления или ошибки могут быть допущены в хронологической атрибуции явления. Невозможно поэтому определить заранее, запрещено ли надевать на руку римскому легионеру часы. Можно легко представить ситуации, в которых подобная «ошибка» вполне допустима: например, если человек хочет пошутить (уровень его остроумия – это уже другой вопрос), если он преследует этим художественные цели или хочет наглядно показать, какие формы анахронизма недопустимы, поскольку они совершают насилие над прошлым. Конечно, категорически запретить такие анахронизмы невозможно. Вопрос о том, вправе ли мы сегодня приписывать прошлому проблемы, которые даже не могли быть тогда сформулированы, например, из‑за отсутствия соответствующего словаря, вряд ли может быть решен нормативно. Так что верный ответ здесь, пожалуй, такой: решение принимается по ситуации.
Но от чего зависит ситуация? От отношения между прошлым и настоящим. Если историческое вопрошание вообще имеет смысл, то оно заключается в установлении отношения, которое видится неизбежным, между нашим здесь-и-теперь – и вчера, которое признается значимым. Анахронизм реализует свои продуктивные возможности именно в этом отношении. Поэтому контрольный вопрос, который необходимо задать анахронизму – как и любому другому научно-историческому инструменту, – звучит так: задает ли анахронизм прошлому вопрос, имеющий отношение к настоящему, или же вменяет прошлому что-то?
Теперь продемонстрируем, заручившись поддержкой философа Тильмана Борше, почему опасность неконтролируемого распространения анахронизмов крайне мала. Прежде всего, анахронизмы – это выражение убежденности в том, что, с одной стороны, существует со-временное, хронологически достоверное представление обстоятельств прошлого, а с другой – «не со-временное», хронологически недостоверное представление. Разница между ними обычно рассматривается в исторической науке в соотнесении с критерием истинности. «Хронологически точное отображение событий в признанных сегодня терминах есть не более чем господствующий в настоящее время способ представления. Как таковое оно исключительно продуктивно; возможно, это и способствовало его почти неоспоримому современному господству, поскольку оно служит общим и внятным ориентиром в хаосе событий. Хронология привносит стабильность. Но она также сужает кругозор и кристаллизует историю до исторического словаря. В такой ситуации анахронические вторжения могут действовать плодотворно, расшатывая хронологический каркас истории. Смещаются не только акценты прошлого, как это легко увидеть, но и его даты, точнее, то, что до сих пор неоспоримо признавалось датами. Многое открывается заново, многое исчезает из поля зрения, что-то сохраняется и легко воспроизводится в памяти, что-то больше не воспринимается и забывается. Такие сдвиги свидетельствуют о продуктивности не со-временного <…>»579.
В этом смысле анахронизмы полезны и необходимы и уж точно не являются ни препятствием, ни неизбежностью. Они не несут серьезной опасности хотя бы потому, что не являются «принципиально другим» исторических описаний, но, напротив, всегда присущи исторической работе: «В этом смысле анахронизмы – часть инструментария истории. Они – дрожжи в тесте существующих исторических формаций, заноза в теле всех утверждений „вот как это было“. Пока прочно сохраняется принцип хронологии, анахронизм, ставящий его под сомнение, приручается как ошибка. Но поскольку существует бесконечное число анахронических возможностей, даже в стабильные времена возникает вопрос, почему выдвигаются именно эти, а не другие анахронические утверждения, если они вообще выдвигаются. Уже само выявление и формулировка анахронизма дает ему аванс легитимности, но сам по себе этот кредит не так уж велик. Анахронизм может стать вирулентным и начать распространяться только тогда, когда власть традиционной хронологии становится непрочной. И даже тогда он становится действенным, когда только указывает на направление, которое историки непременно назовут в ретроспективе „соответствующим времени“ [an der Zeit]. Готовность серьезно настроенных слушателей прислушаться к анахроничному заявлению – одно из первых условий его истинности»580.
Я не хочу преувеличивать историко-теоретическое значение анахронизма. Но, на мой взгляд, стоит задуматься, не является ли неявный внутренний запрет, которым окружен анахронизм в научно-историческом контексте, причиной того, что исторические науки в целом внесли довольно скромный вклад в междисциплинарные культурологические и гуманитарные дебаты, и, соответственно, не воспринимаются в подобных контекстах достаточно всерьез. Исследовательницы и исследователи истории, похоже, взяли на себя роль полезных поставщиков фактов – более масштабные выводы делаются в других дисциплинах. Одной из причин, как я подозреваю, может быть темпоральная неподвижность исторических исследований. Мы цепляемся за исторические факты и их точную хронологическую привязку вместо того, чтобы использовать пространство возможностей, которое могло бы возникнуть благодаря большей гибкости концепций времени, расширению диапазона ритмов и темпов. Целью должно быть не урегулирование астрономически понятого времени, дабы оно предстало перед нами свободным от исторических противоречий, а признание времени как условия для развертывания противоречий581. Таким образом, анахронизмы и другие исторические аномалии могут утратить свой методологический ореол ужаса. Анахронизм, конечно, не единственный инструмент, который может быть здесь продуктивно использован.
«Трудно устоять перед соблазном судить об анахронизме с моральной точки зрения. Но, возможно, его настоящая провокационность заключается именно в том, что он безразличен к подобным суждениям»582. Другой аспект его провокационности, добавим, состоит в том, что он открывает измерения исторических возможностей. И у производителей, и у потребителей историографии, очевидно, есть сложности с этим. Прежде всего от историографии ожидают определенности и истины, которая в идеале должна быть стопроцентной. Прошлое должно быть «зафиксировано» и доступно в качестве достоверного знания. На мой взгляд, историография выполняет принципиально иную функцию, а именно устанавливает отношения между прошлым и настоящим в качестве ориентира. Эти отношения должны постоянно обновляться, подвергаться сомнению, проблематизироваться и изучаться заново. Историческое вопрошание никогда не заканчивается, потому что эти отношения постоянно обновляются. Как монтаж времен583, анахронизм раскрывает свой поэтический потенциал584 – и свою научно-историческую продуктивность.