Рассмотрение истории времени с точки зрения одновременностей влечет ряд последствий для исторической науки. Если настоящие и будущие – это всегда такие различия, которые можно выявить только в настоящем, то – таков первый и довольно тривиальный вывод – не только существуют различные варианты конструирования мира по отличающимся темпоральным критериям, то есть возможны различные временны́е модализации, но эти комбинации, в свою очередь, меняются со временем502. Не нужно далеко ходить, чтобы найти, особенно в новейшей истории, достаточно примеров для подтверждения этого вывода. Вопросы, которые порождает такая история времен, звучат следующим образом: при каких обстоятельствах меняются представления различных обществ о времени? Какие последствия это влечет? Кто в этом задействован, то есть кто способен влиять на «время»? И каким образом можно согласовать разные одновременности и временны́е горизонты, которые развиваются параллельно друг другу?

Одновременности могут проявляться крайне многообразно и включать в себя гораздо больше чем конкретно-осязаемую форму различных календарных систем. Речь идет прежде всего о наложении различных конструкций времени – как они предстают, например, в параллельно сосуществующих циклической и линейной моделях времени (которые вряд ли встречаются по отдельности и в чистом виде), или выражаются в различных оценках и, соответственно, требуют новой балансировки между временны́ми измерениями прошлого, настоящего и будущего, или предстают воочию в разных формах темпоральной длительности и ритмизации. Можно сформулировать в итоге, что, как правило, везде, где значимо время, речь идет об одновременностях в указанном выше смысле. Таким образом, рассмотрение феномена времени в исторической перспективе означает прежде всего выявление сложности, характерной для соответствующего политического, культурного и социального подхода к времени. Поэтому сегодня уже невозможно говорить о времени как о единой и универсальной категории. Следовательно, признание временно́го равенства [Zeit-Genossenschaft] с определенным историческим моментом требует новой перспективы, которая неизбежно сопряжена с отказом от тотальности503. Не для теории, а прежде всего для эмпирики исторических исследований отказ от формулы одновременности неодновременного означает, следовательно, тематизацию со-временности как общности различных овременений [Verzeitungen]. Это необходимо для признания исторически, культурно и этнически Других, но прежде всего для удовлетворения главного исторического интереса, ведь трансформация концепций времени является одновременно индикатором и движущей силой более масштабных форм социокультурных изменений. Поэтому разобраться во взаимных сдвигах и изменениях одновременностей означает заново поставить вопрос, что есть историческое изменение.

Следствием этих соображений является, с одной стороны, требование иного подхода к историческим объектам, а именно такого, который учитывает одновременности, а с другой стороны, требование соответствующей формы изложения504. Однако здесь кроется еще одно серьезное затруднение, поскольку затрагиваются не только ожидания, возлагаемые на историографию, но и главным образом самовосприятие исследовательниц и исследователей истории. Они привыкли выстраивать свои повествования в хронологическом порядке, представлять процессы не только во временно́й последовательности, но и во взаимосвязи их элементов. Иная проблематизация времени, учитывающая одновременности, требует, соответственно, иной историографической репрезентации.

Карл Шлёгель отмечал, что иная репрезентация исторического времени могла бы ориентироваться на репрезентацию пространства. Очевидно, что «исторический нарратив следует иной, нежели пространственной „логике“. Последняя является не консекутивной, а латеральной, не линейной, а стереоскопической»505. Как может выглядеть попытка выявить одновременности и больше не прибегать к топосу одновременности неодновременного, который позволяет, по сути, лишь обнаружить отклонения от заданной формы, можно узнать из (пост)модернистских романов или фильмов. В них успешно апробированы многочисленные формы репрезентации, которые раскрывают всю сложность историй. Подобные отсылки традиционно связаны в историографии с боязнью контакта, ведь если вы не хотите поставить под угрозу заявленный статус научного исследования, вы должны дистанцироваться от вымышленных форм репрезентации. Мы отнюдь не ратуем здесь за нивелирование различий между исторической наукой и художественным повествованием (независимо от его медиума). Тем не менее нельзя недооценивать очевидного сходства подходов, ведь не только романисты и кинорежиссеры сочиняют свой материал, но также исследовательницы и исследователи истории506.

Но можно просто открыть «Дон Кихота», и вы немало узнаете о возможностях изображения одновременностей. И наконец, роман Сервантеса подчеркивает, почему так трудно говорить об одновременности неодновременного. Как известно, роман состоит из двух частей, и вторая часть оказывается куда более интересной, потому что в ней весьма наглядно развернута форма саморефлексии. В этой второй части Дон Кихот, так сказать, встречается с самим собой, то есть неоднократно встречается с людьми, которые уже прочитали первую часть романа, дабы столкнуться с читательскими впечатлениями. Первая часть романа продавалась очень хорошо и привлекла множество пиратских типографий. Дон Кихот и Санчо Панса стали известными литературными героями, что побудило Сервантеса воспользоваться этим обстоятельством во второй части: его Рыцарь Печального Образа, выпавший из времени, оказался актуален как никогда. Дон Кихот стал чрезвычайно современной фигурой, при всей его зачарованности прошлым. Именно в силу своей неодновременности он был чрезвычайно одновременным. И как тут решить, кто или что в действительности является неодновременным?