В начале XX века дебаты о не-/одновременности были весьма бурными427. Одно из ранних, если не самое раннее, свидетельство употребления данного понятия можно найти в работах историка искусства Вильгельма Пиндера. В 1926 году вышла его, пожалуй, самая известная и вызвавшая бурные дебаты книга «Проблема поколения в истории европейского искусства» (Das Problem der Generation in der Kunstgeschichte Europas), в которой феномен параллельных временны́х пластов был взят за отправную точку. Важно отметить политическую позицию Пиндера и других участников дискуссии об одновременности неодновременного, поскольку – как в случае с гегельянством – существуют левая и правая традиции толкования топоса, знание которых необходимо для понимания дискуссии. В лучшем случае отношение Пиндера к национал-социализму можно охарактеризовать как осторожно-симпатизирующее. В силу своей национально-консервативной ориентации он позволял себе лишь осторожную критику, но при этом ошибочно полагал, что национал-социалистическое правительство можно направить под руководством интеллектуалов в «правильное русло». Однако нет никаких сомнений в его националистических и отчасти расистских убеждениях428.
Привлекая для реконструкции истории топоса воззрения Пиндера, важно не только помнить о его политической позиции, но и быть точными. Ведь Пиндер говорит – внимание, тут кроется главный подвох – не об одновременности неодновременного, а о не-одновременности одновременного. Можно подумать, что это несущественное отклонение, но еще предстоит выяснить, является ли эта инверсия одновременности и неодновременности таким уж пустяком.
Чтобы понять, что именно имеет в виду Пиндер, важно учесть, против какой концепции времени – особенно в контексте истории искусства – он выступает. Собственно, это «идея общезначимого „единого времени“, с его единым „прогрессом“; идея навязчивого „настоящего“, которое проходится катком и вынуждено катиться дальше по отдельным судьбам и экзистенциям <…>»429. Таким образом, Пиндер выступает против представления, согласно которому есть определенное настоящее, единообразно характеризующее всех, кто в нем живет. Однако его подход ведет к тому, что на смену одной жесткой схеме приходит другая. Согласно Пиндеру, не конкретное настоящее характеризует всех современников, – напротив, через понятие «поколение» следует устанавливать и одновременно объяснять явление сплоченности. С художественно-исторической точки зрения не время создания произведений искусства, а год рождения художников следует использовать как критерий периодизации стилей. Таким образом можно будет объяснить одновременное существование различных стилей.
Он искал методологическое решение, которое позволило бы использовать проблему неодновременности одновременного: «В этой книге меня интересует проблема неодновременности одновременного с точки зрения ее практической применимости для истории искусства, по крайней мере как эвристического принципа»430. Таким методологическим решением стало понятие поколения, с помощью которого он попытался написать историю искусства нового типа. В первые десятилетия XX века понятие поколения часто использовалось в качестве инструмента изложения исторических и социальных проблем. Среди множества работ достаточно указать на известное эссе Карла Мангейма «Проблема поколений» (1928)431, в котором, в частности, содержится отсылка к Пиндеру. Именно трактовка проблемы поколений привлекла к книге Пиндера большое внимание современников. Вероятно, он и сам это понимал, когда в предисловии ко второму изданию рассуждал о причинах успеха книги и, не обольщаясь, что читатели «глубоко прониклись ее основными идеями», заключал, что ее успех «пожалуй, подтверждает, что эта книга весьма своевременна»432. И не в последнюю очередь именно понятие поколения было своевременным в 1920‑е годы.
Однако если отвлечься от фиксации на поколениях, мы найдем у Пиндера важные намеки на феномен множественных одновременностей. Он не только утверждает, «что этих простых „настоящих“ вообще не существует, потому что каждый исторический момент переживается людьми с очень разной исторической длительностью и означает для каждого что-то другое – в том числе и другое время»433. Используя математическую метафору «временно́го куба», он также создает метафору многомерного «временно́го пространства» [Zeit-Raum]. Имеется в виду «система координат, которая образуется из наложения смежных временны́х процессов (временны́х поверхностей) перпендикулярно слоям жизненных процессов и – параллельно всяким смежно сосуществующим в нем элементам. То обстоятельство, что внутри этой системы координат живет невообразимое богатство возможных пересечений и косвенных связей, опять же лучше всего выразить математической аналогией с бесчисленными линейными возможностями внутри куба: можно назвать это кубом времени, конечно, только в качестве рабочей гипотезы, наглядного образа исторических временных пространств»434.
С образом временно́го куба Пиндер гораздо ближе подступается к серьезной попытке осмыслить общность различных концепций и представлений о времени, чем с привычной формулой одновременности неодновременного. В этом смысле Пиндер не случайно располагает эти два компонента в обратном порядке и говорит о неодновременности одновременного.
Более известное научно-историческое основание теоремы неодновременности – хотя и с совершенно иной политической ориентацией – излагает Эрнст Блох. В своем исследовании фашизма «Наследие этого времени» (Erbschaft dieser Zeit), впервые опубликованном в 1935 году, Блох развернул свои размышления об одновременности неодновременного435.
В знаменитых первых фразах главы о неодновременности метко резюмируется отправная точка мысли Блоха: «Не все люди находятся в одном и том же Теперь. Они находятся там только внешне – потому что их можно сегодня увидеть. Однако они не живут одновременно с другими. Они несут с собой в гораздо большей мере Прежнее, которое вмешивается в их жизнь. В зависимости от того, где кто-то находится телесно, прежде всего классово, у него есть свое время. Стародавние времена продолжают действовать в старых слоях как сегодняшние; здесь легко уходят в прошлое или мечтают о нем»436.
Блох приводит доказательства этой формы неодновременности в несколько примитивном социологическом анализе. Уже не только пролетарии и капиталисты, рабочие и предприниматели противостоят друг другу, но и другие социальные группы смешиваются между собой, будучи представителями гораздо более древних сил. «Они не цветут в Скрывшемся, как раньше, а противоречат Теперь; очень многозначительно, хмуро, с позиции прошлого»437. Гитлер мог опираться на эти социальные слои прежде всего потому, что обещал им новую жизнь, желая восстановить старое.
С одной стороны, к этим группам относится молодежь, «не идущая в ногу с холодным Теперь»438. Ей недостает фигуры отца, поэтому она легко поддается пропаганде фашизма. Эти молодые люди склонны обращаться к дню вчерашнему, а не завтрашнему. С другой стороны, это крестьянство, которое не-одновременно лишь потому, что укоренено и все еще живет в мире своих предков: «В деревенской местности есть лица, которые при всей их юности так стары, что самые старые люди в городах не могут больше припомнить их»439. Это крестьянство упорно отстаивало свое устаревшее экономическое положение, в котором оно все еще было уверено благодаря контролю над средствами производства. Кроме того, именно материал, который обрабатывают крестьяне, то есть почва, позволяет особенно укорениться его неодновременности. Очевидными элементами неодновременности Блох считает также обычаи, календарно-обрядовую жизнь в ритме природы и вытекающее отсюда отсутствие урбанизации. Обедневший средний класс – третья группа, которой Блох приписывает неодновременность, поскольку эти люди мечтают вернуться во времена до Первой мировой войны. В своем обнищании они, казалось бы, должны были быть восприимчивы к революции, но безработица и память о лучших временах сделали их совершенно чуждыми настоящему440.
То, что анализ Блоха, согласно которому положение крестьян и служащих в особенности есть не просто «отсталость», а состояние подлинной неодновременности, основан на марксизме, не вызывает сомнений. Сам Блох ясно подчеркивает это во введении к «Наследию этого времени». Ведь в явлении неодновременности крестьян и служащих он видит мощный вызов для марксизма. Поскольку марксизм всегда подходил к феномену иррационального внутри капиталистической рациональности слишком абстрактно, вместо того чтобы сфокусироваться на нем применительно к конкретным случаям, фашизму удалось внедриться в сферы, прежде контролируемые социалистами. Вместо этого под руководством социалистов противоречия неравных слоев должны быть использованы против капитализма. Поэтому недостаточно было высмеивать «неодновременных» с пролетарской позиции – теперь нужно было считаться с их иррациональностью и воспринимать их всерьез. Книга Блоха и занимающая в ней центральное место теория неодновременности призваны стать своего рода руководством к действию441.
Эльке Уль убедительно доказывает, что именно вопрос о вине за Первую мировую войну и убежденность Блоха в беспримерной вине немцев за развязывание этой войны стали истоком его теории неодновременности. Помимо этой вины Германию привела к Первой мировой войне глубоко укоренившаяся напасть – следствие «мнимо рациональной машинерии государства и армии»442. Блох хотел сорвать с нее покров и обнаружил под ним нечто древнее и гротескно-бессмысленное: неодновременность немцев, опустошившую и уничтожившую их собственное настоящее. Таким образом, неодновременность Германии рубежа XIX–XX веков конкретизировалась в разнице исторических уровней – того, в котором еще пребывали немцы, и того, в котором жил демократический мир443.
К феномену неодновременности следует отнестись серьезно хотя бы потому, что в теоретической перспективе Блоха он приобрел столь угрожающие масштабы. Это особенно хорошо видно на примере среднего класса. Долгое время он не был готов к революции, поскольку был лишь косвенно вовлечен в процесс производства. Но если даже в ситуации 1930‑х годов, окончательно пролетаризованный, ввергнутый в нестабильность и незащищенность, столкнувшийся с падением уровня жизни и утратой всяких перспектив карьерного роста, он не устремился ни к коммунистам, ни даже к социал-демократам, для Блоха это могло означать только одно: речь шла о реальной неодновременности, порожденной пережитками докапиталистических времен и докапиталистической надстройки444. То, что это произошло именно в Германии, не было случайностью, ведь Германия и была страной неодновременности, особенно в сравнении с Англией и Францией. К 1918 году в Германии так и не свершилась буржуазная революция и потому в ней все еще сохранялись неискорененные следы старого экономического порядка и сознания, поскольку буржуазия – в отличие от Франции и Англии – не добилась не только экономического, но и политического и идеологического господства445.
Не вступая в дискуссию относительно критики идеологии, давно ставшую предметом исторического исследования, укажу тем не менее на трудности, связанные с марксистским фундаментом теории неодновременности Блоха. Блох занимает четкую позицию, претендующую на легитимацию определенного настоящего [Gegenwart], более того, в силу своих теоретических предпосылок он связывает такое настоящее исключительно с фигурой пролетариата. Именно сознание, революционный потенциал и общественное положение пролетариата задаются им как норма современности [Gegenwärtigkeit]. Соответствующая неодновременность всех прочих классов определяется по мере их отклонения от данной нормы.
Блох полагал, что это легко доказать эмпирическим путем. В интервью 1974 года, вспоминая время, когда разрабатывалась его теория неодновременности, он подчеркивает, что одной из ошибок пропаганды коммунистической партии в 1930‑х годах было непонимание своей аудитории. Пропаганда не смогла «обратиться к людям с их ложным сознанием, которое довлеет в них не только потому, что они не информированы или отсталые, но и потому, что их надстройка действительно неодновременная»446. Но что сработало в это время, так это, к примеру, зачитывание текстов Томаса Мюнцера четырехвековой давности в Тюрингии и текста Георга Бюхнера вековой давности в Гессене – крестьяне, в своей неодновременности, поняли их447.
Может возникнуть соблазн развенчать марксизм Блоха во всей его теоретической наивности и разработать альтернативную модель неодновременности. Однако это представляется несостоятельным, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, анализ Блоха во многих отношениях слишком проницателен, чтобы его можно было просто сбросить со счетов, а во-вторых, в теории неодновременности Блоха интересна не столько марксистская отправная точка, сколько общая проблема, которая сопряжена с представлениями о неодновременности и которая у Блоха проступает особенно ясно. Что делает определения неодновременности в целом подозрительными, так это тот факт, что они всегда постулируют норму – настоящее, hic et nunc, которое служит мерилом для всех других временны́х горизонтов и концепций. Установить факт неодновременности – значит обвинить кого-то в том, что он находится здесь, но не теперь. Но что это за время?448 Какой временно́й горизонт может претендовать на то, чтобы фактически и в полной мере представлять Теперь? Мы утратили ту идеологическую непоколебимость, которая все еще одушевляла марксистов вроде Блоха. И это хорошо, потому что нам открывается множественность окружающих нас настоящих.
В политическом направлении, противоположном Блоху, сформировались наблюдения Ганса Фрейера над одновременностью неодновременного. Рано сделавший карьеру и симпатизировавший национал-социализму, он стал олицетворением консерватизма в молодой ФРГ449. В своей знаменитой и влиятельной в эпоху Аденауэра «Теории современной эпохи» (Theorie des gegenwärtigen Zeitalters, 1955) Фрейер попытался дать всеобъемлющую классификацию индустриальной эпохи. Одновременность неодновременного не занимает в ней такого видного места, как у Пиндера или Блоха, но его замечания, безусловно, важны для понимания данного топоса и его истоков.
Уже в предисловии к «Теории современной эпохи» наблюдение над «одновременностью не-одновременного» служит затактом к размышлениям Фрейера. Со стилистической виртуозностью эссеиста и обильными ссылками на «великих историков XVIII века» он развивает мысль о том, что «на нынешней земле, за пределами обитания просвещенных народов Европы, существуют все уровни дикости, все степени варварства, все оттенки недокультуры <…>. Так что нет необходимости окидывать взглядом всю землю, чтобы обнаружить одновременность не-одновременного. Даже в одном месте может сосуществовать множество эпох, располагаясь рядом, выше или ниже по отношению друг к другу. Не только сравнительный метод исторических наук, но и элементарный здравый смысл подводит нас к тому, что история постоянно накапливает, переполняясь»450.
В намерения Фрейера не входила разработка всеобъемлющей теории одновременности неодновременного, но на фоне его стремления теоретически осмыслить «современную эпоху» этот топос оказался, несомненно, полезным аргументом. У Вильгельма Дильтея он заимствовал идею, которую настойчиво подчеркивал, что существует «внутренний закон» эпохи, «дух», который пронизывает и предопределяет «все великие явления эпохи». «Без этой предпосылки и без ее реализации в исторической деятельности, очевидно, было бы невозможно говорить об „эпохах“ во внутреннем смысле. <…> Вне сомнения, можно согласиться с тем, что не все, что фактически наследуется из эпохи, полностью и достоверно выражает ее дух. Но тогда этот выпавший элемент и не принадлежит этой эпохе по сути, не репрезентирует ее. Тогда он лишь исключение из правила или случайность, устаревший образец или предвосхищение, навязчивый рудимент или чужеродное вкрапление»451.
Таким образом, Фрейер четко формулирует нормативный критерий, позволяющий различать одновременное и неодновременное. Хотя Фрейер признает существование параллельных темпоральных пластов, он делает это только для того, чтобы задействовать аргумент подлинности, к которому часто прибегает в таких случаях: те факты, которые не помогают эпохе выразить себя, «доподлинно» этой эпохе и не принадлежат. Развивая свою аргументацию, Фрейер говорит, что это «неотъемлемое право науки – формировать понятия идеальных типов, которые позволяют в многообразии явлений высветить чистый закон формообразования»452.
Образование синтезирующих понятий, несомненно, является главной задачей науки, но остается нерешенным вопрос, как далеко мы намерены зайти в этой идеальной типизации. Сейчас трудно согласиться с мыслью Фрейера о «чистом законе формообразования», который требует выявления. Мы утратили веру не только в возможности науки, но и в существование соответствующих человеческих оснований. Но, помимо этого, представляется проблематичным постулировать «чистоту», а вероятно, и единство «закона формообразования», поскольку он, в сочетании с принципом идеальных типов, почти неизбежно влечет за собой пренебрежение всеми нюансами сложности и процессами плюрализации. Эта форма редукции сложности к некоей «подлинности» [das Eigentliche] – выраженной открыто или передающейся подсознательно – является ключевым содержанием топоса одновременности неодновременного. Поэтому нужно понимать, во что мы ввязываемся с этим топосом. Необходимо также знать, какой комплекс идей теории модернизации мы задействуем, поскольку и тут у Фрейера все предельно ясно. Он убежден, что индустриальная эпоха – первая эпоха в истории, которая способна претендовать на универсальность и которая «позволяет всей земле сконцентрироваться в единое силовое поле»453.
Фрейер еще раз, несколько иначе, формулирует свой аргумент подлинности: «Единство и закон формообразования эпохи заключаются в ее тематике, в объективных задачах, на решении которых она сосредоточивает свои силы. По мере того как темы познаются и осваиваются, задачи ставятся и решаются, эпоха реализуется; по мере того как они утрачивают свою актуальность или вытесняются другими, эпоха истощается и подходит к концу. Только таким образом оказывается возможным решить, что „доподлинно“ принадлежит эпохе»454. Конечно, Фрейер не был намерен упускать из виду «вытесненное несвоевременное» и «бесполезное», поскольку это тоже относится к эпохе, как и к человеческой жизни, но понятие исторической эпохи, по его мысли, составляет именно то, что проявлено или, по крайней мере, стремится к самообнаружению455.
Несмотря на то что Пиндер, Блох и Фрейер, безусловно, оставили свой след в исторической науке, объяснения Райнхарта Козеллека в рассматриваемой области не только гораздо более влиятельны, но и гораздо более дифференцированы. Согласно Козеллеку, одновременность неодновременного является одним из трех темпоральных режимов опыта, к последним следует причислить также необратимость и повторяемость событий. Исходя из этого, одновременность неодновременного определяется как «градация исторических процессов» в рамках естественной хронологии456. Или, как точно выразился Йорн Леонгард, речь идет о проблеме «того, что происходило хронологически одновременно, но не одновременно в смысле исторического времени»457.
То, что Козеллек придерживается гораздо более дифференцированного подхода к топосу, следует уже из его трактовки проблематичного происхождения теории неодновременности. По мнению Козеллека, феномен весьма разнящихся, но сосуществующих культур появился не позднее эпохи европейской экспансии. Диахроническая иерархия времен была выведена непосредственно из синхронического сравнения, особенно в исторически ориентированных и организованных культурах Европы. Именно тогда так называемый цивилизованный европеец, столкнувшись с так называемыми варварами, коренными жителями Америки, убедил себя, что столкнулся лицом к лицу с прошлым собственного культурного развития. На фоне всемирной истории, которая, с одной стороны, все чаще мыслилась как история прогресса, а с другой стороны, разумеется, рассматривалась с высокомерной позиции цивилизационного превосходства, отдельные народы, государства, культуры и группы при сравнении оказывались впереди других. Моменты опережения или отставания в историческом процессе, казалось, были видны как на ладони. Уже к XVII веку одновременность неодновременного стала общим местом интерпретаций, легла в основу исторической деятельности. Например, Карл Маркс в своей «Критике гегелевской философии права» мог открыто сформулировать: «Отвергая немецкие порядки 1843 г., я, по французскому летосчислению, нахожусь едва ли даже в 1789 г. и уж никак не в фокусе современности»458.
Несмотря на явную проблематичность ее происхождения, Козеллек использует формулу одновременности неодновременного как в аффирмативном, так и в амбивалентном смысле. Ведь даже если Козеллек и подчеркивает множественность различных времен, сосуществующих в одном настоящем459, в основании его подхода – пусть зачастую неявно – находится постоянно наблюдаемая склонность к той модели истории, что привержена западной парадигме модернизации. Это хорошо видно на примере понятия «временны́е слои». Данное понятие, вполне возможно, имеет то очевидное преимущество, что позволяет отказаться от проблематичной модели неодновременности и выразить множественность дивергентных времен. И в самом деле, этот термин, кажется, представляет собой решение указанной выше проблемы: «временны́е слои» [Zeitschichten], как и геологические слои, их образец, обозначают несколько временны́х уровней разной продолжительности и различного происхождения, которые тем не менее одновременно присутствуют и воздействуют460. И все-таки Козеллек возводит понятие «временны́е слои» к более давней традиции и использует его как синоним известного нам топоса, ведь у него «одновременность неодновременного <…> возводится к общему родовому понятию „временны́е слои“»461.
Поэтому контекст, в котором Козеллек использует понятие одновременности неодновременного, не решает сформулированную выше проблему. Это становится ясно, например, в эссе «О потребности истории в теории». В нем Козеллек, с одной стороны, утверждает, что естественная хронология, представленная, например, сложившейся на Западе схемой эпох – Античность, Средневековье и Новое время, – более нежизнеспособна и необходимы другие модели исторических структур времени. Однако, с другой стороны, в том же абзаце он увлекается и замечает, что мы должны научиться «открывать одновременность неодновременного в нашей истории, потому что, в конце концов, то, что у нас все еще есть современники, живущие в каменном веке, есть часть нашего собственного опыта»462.
Это замечание, в котором Козеллек имеет в виду «глубочайшие проблемы развивающихся стран»463, оказывается сложным по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, относить «развивающиеся страны» к «каменному веку» неприемлемо как с политической, так и с моральной точки зрения. Как справедливо отмечает Козеллек, они – наши «современники», живущие здесь и теперь, и если это «теперь», в котором живут эти люди и страны, можно назвать «каменным веком», то и мы в западном мире живем в том же «каменном веке», потому что нам явно не удается хотя бы немного выровнять различия в условиях жизни в разных регионах мира464. Используя выражение «каменный век», Козеллек практикует темпорально дистанцирующую речь, характерную для обращения с Другим. Проблема обращения с этим Другим – проблема, которую он ставит перед нами своей инаковостью, – снимается, как только мы относим его к другому временно́му измерению. Проблемная ситуация тем самым темпорализуется: мы представляем ее как возникшую в какой-то момент в прошлом и разрешающуюся «со временем», саму собой, в какой-то момент в будущем. Такое применение понятия одновременности неодновременного «означает синхронное сосуществование культур, которые в темпорализированном прогрессистском мышлении Нового времени принадлежат к разным эпохам»465.
Во-вторых – и здесь становится понятной историко-теоретическая амбивалентность – противоречивое использование формулы одновременности неодновременного вновь выходит на первый план в этих кратких замечаниях. Ведь речь идет, особенно в связи с временны́ми слоями, о «нескольких временны́х уровнях разной продолжительности и различного происхождения, которые тем не менее одновременно присутствуют и воздействуют»466. Это неизбежно подразумевает отказ от модели времени, ориентированной на западные стандарты и измеряющей «развитие», «прогресс» или даже «модернизацию» именно по этим стандартам. Однако Козеллек не делает этого логически напрашивающегося шага. Он продолжает говорить об одновременности неодновременного, а значит, должен в конце концов сделать выбор и назвать одну-единственную одновременность в единственном числе, и своей отсылкой к «каменному веку», существующему параллельно с нами, он дает понять, что именно может быть определено как неодновременное. Иными словами, по крайней мере косвенно, традиционная историческая модель времени, которую он неоднократно называет нежизнеспособной, по-прежнему используется им.
Поэтому невозможно избежать ловушки асинхронности. Говорить об одновременности неодновременного – значит имплицитно, намеренно или ненамеренно, подчеркивать неодновременность, то есть сосуществование феноменов, которые по тем или иным причинам понимаются как не сопряженные друг с другом. Такое понимание неодновременности проистекает – и вряд ли это удастся скрыть – из различных ответвлений теорий модернизации и, таким образом, представляет собой один из последних бастионов европоцентризма467. Ведь констатируя неодновременность, делаешь это с определенной позиции, и эта позиция может называться «прогрессом», «авангардом», «элитой» или как-то еще. Формула одновременности неодновременного не способна концептуализировать фундаментальное и, главное, параллельное существование разных социокультурных времен, не представляя это как диахронический диссонанс468. И хотя одновременность неодновременного существует, она представляет собой аномалию, противоречащую представлению о едином времени.