Если мы рассмотрим, как топос одновременности неодновременного использовался в исторической науке последних лет, мы сможем выделить в целом два типа. С одной стороны, существует довольно клишированный, иногда даже поверхностный способ использования этого термина, который позволяет обойтись без более подробного объяснения или даже более глубокой проблематизации топоса421: предполагается, что достигнуто общее понимание и консенсус относительно содержания речевого оборота. Это равносильно тематизации исторических феноменов, которые, хотя и наблюдаются в один и тот же календарный период (или, по крайней мере, в смежные периоды), существенно различаются по содержанию и, возможно, даже принадлежат разным эпохам. Вследствие такого консенсуса топосу не уделяется должное теоретическое внимание. Однако именно из‑за этого непроблематизированного использования «одновременности неодновременного» тем более важно задаться вопросом, где именно локализовано одновременное и, соответственно, неодновременное. И если этот вопрос удастся прояснить, тут же возникнет вопрос о том, кто и на основании каких нормативных предписаний классифицирует эти явления так, а не иначе. По крайней мере на первый взгляд не может не бросаться в глаза некоторая понятийная расплывчатость, поскольку, если речь идет о синхронном существовании исторических феноменов, встает вопрос, зачем нужно понятие неодновременности и, по умолчанию, норма теперь-времени, с которой должны сверяться другие времена. Разве недостаточно и не оправдано исторически выявлять одновременность соответствующих феноменов и исследовать их воздействие?

Подобное «самоочевидное» оперирование понятием одновременности неодновременного становится более понятным при обращении к исследованиям второго типа, которые берут на себя труд подробнее осветить содержание топоса и уточнить его теоретический вес. Это видно, например, на примере «классики» социальной истории: так, в известном издании «История и социология» (Geschichte und Soziologie), в котором собраны различные статьи, касающиеся дискуссии между двумя дисциплинами, редактор Ханс-Ульрих Велер представляет во введении преимущества и проблемы полемики между историческим и социологическим подходами. При этом он признает, что историография имеет преимущество перед социологией, особенно когда речь идет о времени. В то время как последняя имеет лишь «искаженное представление о времени», первая способна учитывать разнообразие различных исторических времен, от «короткого времени» событийной истории до longue durée422. Хотя и социологи, и историки могут сосредоточиваться на долго длящихся событиях, именно историки приучены «обращать внимание на одновременность неодновременного». Таким образом, Велер хочет прояснить смысл эволюции в противовес деволюции, которая выражается, например, в тенденциях к исходу в сельскую местность в период индустриализации или в сохранении дискриминационного избирательного права в эпоху бурного роста массовых демократий. «Он [историк] будет чаще подчеркивать амби- или поливалентность исторических ситуаций, чем прямолинейность прогресса»423.

Обозревая употребление топоса одновременности неодновременного в новейшей немецкоязычной исторической науке, сталкиваешься с несколько диффузной ситуацией. С одной стороны, у нас есть формула, принадлежащая к устоявшимся, самоочевидным и в целом консенсусным объяснительным способам историографического мышления, которая к тому же призвана выразить безусловно значимое историческое явление. С другой стороны, однако, нельзя не учитывать более или менее ясного осознания проблемы, что с этим топосом, возможно, что-то не так. Так, содержательно параллелизм или противоположность исторических процессов должны быть выдвинуты на первый план, а их наблюдение историками должно свидетельствовать о дисциплинарном преимуществе. Однако на языковом уровне разговор о неодновременности гораздо чаще привлекает внимание к тому обстоятельству, что, хотя подобные отклонения должны признаваться, их ненормальность должна быть выдвинута на авансцену. Чего не удается достичь, несмотря на все благие намерения, так это, словами Эльке Уль, разрешения «парадокса, присущего понятию неодновременности»: это понятие «должно включать представление о времени, которое оно пытается отрицать, – непрерывность времени, являющуюся в определенном смысле сверхисторической»424.

Поэтому проблема, возникающая при (пока еще во многом непроблематичном или непроблематизированном) использовании топоса одновременности неодновременного, похоже, заключается не столько в том, что подразумевается, сколько в том, что говорится. Если бы это не вводило в двойное заблуждение, можно было бы сказать, что эта формула сама стала «неодновременной». Она устарела, и устарела из‑за понимания времени, более не уверенного в существовании одновременности, которую когда-то вызвала к жизни теория модернизации (ведь одновременность, соответственно, может быть выражена только в единственном числе). Эта формула больше не подходит для сложных темпоральных ситуаций, с которыми приходится иметь дело (в том числе) исторической науке. Так что необходимо искать новую языковую форму для обозначения того, что имеется в виду.

Знакомство с историографической практикой словоупотребления показывает, что указанный топос обычно используется для того, чтобы поставить под сомнение единство собирательного единичного «истории» и подорвать идентичность линейного исторического процесса. В частности, таким образом концептуализируются культурные различия и социально-экономические дивергенции. Проблема исторического применения этого топоса, однако, заключается в том, что он указывает не на «проблему временно́й координации цепочек событий», «а на проблему присутствия того, что кажется имеющим иное временно́е качество»425. Речь, таким образом, идет о различных фазах развития, различных истоках или несовпадающих временны́х структурах. Точкой отсчета, отталкиваясь от которой нечто может быть идентифицировано как не-одновременное, почти неизбежно становится историческое настоящее как качественно отличное Теперь. Именно здесь кроется проблема.

Несмотря на все попытки смягчить это обстоятельство, данная нормативная модель, несомненно, обладает огромной властью. Одним из ее следствий является представление о том, что все, кто не движется по пути прогресса, сверяясь с часами, оказываются «ни при чем», находятся не в здесь-и-теперь – иными словами, «неодновременны». И такое представление по меньшей мере странно, а то и вовсе проблематично, поскольку не признает мир множественных одновременностей. Строго говоря, только представление об одновременности неодновременного и возникающее при этом напряжение позволяют обживать идею прогресса. Чтобы стать видимой, идея прогресса почти неизбежно требует четкого различения замедляющих или ускоряющих движений426.

Таким образом, проблема оперирования топосом одновременности неодновременного в современном научно-историческом контексте заключается в том, что при всех благих намерениях он зачастую применяется понятийно расплывчато. Как ни старайся, но от шлейфа неприятных импликаций этого термина не избавиться, и краткое размышление быстро помогает уяснить, в чем корень проблемы: говоря о неодновременности, нужно точно знать и уметь выразить, где, собственно, пребывает одновременность и кто в ней участвует. С точки зрения истории науки совершенно очевидно, что эта проблема была заложена в топосе с самого начала.