Образцовая история, которую Европа Нового времени рассказывает сама себе, – это «Дон Кихот». Этому роману, который был воспринят, переработан и продолжен в бесчисленных вариантах и контекстах, кажется, есть что сказать нам (в который раз) даже спустя четыре века. Один из множества способов прочтения «Дон Кихота» – это трактовка, предвосхищающая идею «одновременности не-одновременности». Ведь роман Сервантеса можно рассматривать не только как ключевой текст, стоящий у истоков Нового времени или имеющий неоспоримое значение для истории романного жанра, но и как пример того, как эта еще довольно молодая эпоха, которую мы привыкли называть Новым временем, рефлексирует о себе, осмысляя свою форму временности. «Дон Кихот» является не в последнюю очередь историей о времени и Новом времени, о бытии здесь и теперь, о прошлом как замкнутой или, напротив, открытой категории и о человеке, который, как всем нам очевидно, выпадает из настоящего, чтобы прожить жизнь в идеализированном и канувшем в прошлое мире рыцарских романов.

Топос одновременности неодновременного, как известно, описывает «сосуществование старого и нового»418. Точнее, речь идет о «специфически нововременном опыте календарной одновременности исторических структур и процессов, относящихся к разным фазам развития и слоям происхождения в прошлом»419. Тот факт, что формула одновременности неодновременного давно пользуется большой популярностью, вряд ли требует дополнительных доказательств. В немецкоязычном мире эта специфическая формулировка сделала головокружительную карьеру420. Очевидно, что она может быть использована для выражения понимания исторического времени, которое буквально требует подобной речевой формулы. Именно потому, что этот топос используется столь часто, он будет подвергнут далее критическому анализу. Необходимо не только задаться вопросом, какое понимание исторического времени (и времен) положено в основу этого топоса, но и выяснить, является ли эта формула подходящей языковой оболочкой для понимания времени в истории.