Обществам важно не только сохранять свою историю как «горизонт возможностей для ориентации в настоящем», но и избавляться от истории. Релевантная история должна стать «сравнительно-значимой» [vergleichgültigt], чтобы освободить настоящее от того, что его породило. По мнению Никласа Лумана, речь идет не о забвении как процессе избавления от бремени, а об «избыточно документированном обществе», которое вынуждено дистанцироваться от (фрагментов) своей истории, чтобы снизить ее сложность410.

Отмежевание от истории тесно связано с «модерным» самосознанием и его прогрессистскими импликациями. Ведь занятие «историей» не только тесно связано с самопровозглашенным «модерном» – в этом предположительно «модерном» контексте оно зачастую равносильно прощанию с историей, составляющей предмет сих изысканий. В этом отношении академическое изучение истории – а с ним и попытка объективировать «историю» – одновременно является попыткой освободиться от прошлого. Поль де Ман назвал это «подлинным настоящим» (the true present). Это исчерпывающая формулировка идеи модерна, выраженной в стремлении стереть все, что было раньше. Таким образом, «подлинное настоящее» – это точка отсчета истории, она отражает типично модерное стремление упразднить историю, в том числе путем эксплицитного и интенсивного занятия ею, призванного продемонстрировать дистанцию по отношению к собственному «подлинному настоящему»411.

Благодаря временны́м модализациям, которые осуществляет тематизация забвения в историческом контексте, открывается фундаментальная критика истории прогресса и модернизации. Существует другой императив, взывающий к памятованию: он не проистекает из истории XX века, а привержен принципу прогресса. Согласно этому принципу, нарративы модернизации на пути ко все более блестящему будущему требуют избегать регресса и не повторять ошибок. Люди стремились всячески избегать неудачно проторенных путей, вероятных тупиков, отказываться от традиционных решений, иными словами, хотели отмежеваться от значительной части прошлого и забыть отдельные моменты собственной истории412. И эта практика забвения продолжает функционировать сегодня в модернистских исторических повествованиях, поскольку они ссылаются главным образом на ту часть прошлого, которая, как кажется, ведет непосредственно к их собственному здесь-и-теперь. Все прочие нити отсекаются.

Если понимать забвение как практику виртуализации, как имплекс возможностей, проступает и другой, не-модернистский, более сложный потенциал обращения к прошлому. Он позволяет извлекать из имплекса возможности развития и изменения, которые когда-то были забыты как непригодные и неудачные, и актуализировать их вновь. Забытые прошлые могут обрести форму будущих, проецируемых из настоящего. Иными словами, изучение истории можно также понимать как обращение к прошедшему, но так и не реализованному и поэтому забытому будущему, которое может обрести новую актуальность в качестве настоящего прошлого.

Сегодня эта проблема обсуждается, к примеру, в отношении «права быть забытым» в интернете413. В свете информационного самоопределения личные данные должны быть удалены через определенный период времени или по запросу пользователя. Однако против этой инициативы выступает группа французских архивистов, которые, в частности, считают это недопустимым влиянием на будущие прошлые – будет потеряна информация, ценная для завтрашней истории414.

Поэтому история забвения должна не только показать, как и с какими последствиями происходит стирание прошлого, но прежде всего показать, что забвение есть эффект истории. С одной стороны, история предстает зримой как продуктивная форма реализации возможностей, с другой – как не менее продуктивная форма натурализации. Ведь восприятие феноменов социокультурной реальности как самоочевидных, «естественных» означает также забвение их исторических истоков и причин415. История забвения, таким образом, имеет дело с забвением посредством истории.

Тем самым открываются возможности некой другой истории никогда ранее не существовавшего модерна. Модерн рассчитывает на то, что в ходе своей самомодернизации он может либо отвергнуть, либо стереть прошлое. Но благодаря такой форме забвения, которая никогда не ведет к полному исчезновению якобы «домодерного» прошлого, модерн подрывает сам себя. Всякий раз, когда забвение развертывает свою динамику и способствует возникновению неожиданного, модерн вынужден ставить под вопрос собственную модерность – или дискредитировать то, что действительно должно быть забыто (например, в качестве одновременности не-одновременного, некоего предтечи, до-модерна и т. д.).

Поэтому история забвения должна, во-первых, показать, как забвение использовалось для отказа от истории и обеспечения динамики модерна. Во-вторых, она также должна показать, как модерн забыл о забвении, иными словами, недооценил эмерджентные возможности, открывающиеся благодаря забвению. История забвения предстает шансом вернуть в историческое повествование отвергнутые контингентности и тем самым предоставить место сложности, для которой закрыты модернистские повествования416. Любое описание модерна является, таким образом, неполным без забвения, потому что именно это забвение показывает, что модерн никогда не был модерным417.