Отношения между забвением и знанием (или незнанием) содержат возможности для динамизации. Существуют различные темпоральные модальности для работы с не-знанием: можно понимать ослабевающее знание прошлого как забвение, незнание собственного настоящего классифицировать как радикальное неведение (я знаю, что я ничего не знаю), а незнание будущего определять как неосведомленность387.
Поэтому для историка представляет интерес то, как различные исторические культуры справляются с незнанием. Традиционалистские культуры обычно стремятся установить преемственность через памятование и не допустить разрыва с прошлым. Забвение же, возможно даже намеренное, производит различения и дисконтинуальности, а значит, хочет разорвать эту связующую с прошлым нить, чтобы набрать темп. Поэтому вопрос о степени самодинамизации исторических культур может быть поставлен лишь при более пристальном рассмотрении форм темпорализации не-знания. Является ли оно в большей мере не-знанием будущего (неосведомленностью), которое продиктовано желанием не утратить связь с прошлым, или же это, наоборот, незнание прошлого (забвение) с целью обрести будущее?
Опираясь на Мориса Хальбвакса, Ян Ассман определяет изменение социальных и культурных рамок как условие, способствующее забвению. «Прообраз, или первичная сцена, такого изменения рамок, способствующего забвению, – это путешествие в чужую страну, пересечение границы. Ребенок забывает своих родителей, гонец – свою весть, принц – свое благородное происхождение, душа – свою небесную родину, ибо ничто в новом мире не оберегает память и не хранит воспоминаний. Воспоминание утрачивает связь с исходными рамками, становится нереальным и исчезает»388. Согласно Ассману, мы имеем дело с изменением социокультурной действительности, которое приводит к тому, что все, сопряженное с прежней реальностью, забывается. Новые реалии и новые рамочные условия, таким образом, влекут за собой забвение389.
С исторической точки зрения интересно, однако, и обратное: не порождает ли преднамеренное забвение при определенных обстоятельствах новые реальности? Тогда забвение способствовало бы освобождению от времени, вневременности390, которая в некоторой мере необходима для того, чтобы вообще иметь возможность действовать. Таким образом, различие между припоминанием и забвением приводит к эмерджентности на процессуальном уровне, высвобождая исторически действенную динамику.
Забвение может использоваться как вспомогательная стратегия, как форма диссоциации ассоциации: исторические нарративы нацелены прежде всего на связывание и упорядочение, они призваны сформировать из хаотичного, крайне спутанного множества бессвязных событий связное последовательное повествование, которое – в любом культурном контексте – обретает смысл для конкретного настоящего. Такие связи-ассоциации делают прошлое управляемым. Диссоциация – в том числе в форме забвения – разрушает эту связность, взрывает исторический нарратив и позволяет ре-комбинировать его391.
В Средние века и в период раннего Нового времени существовали многочисленные стратегии противодействия катастрофе забвения. В принципе, все попытки сохранения традиций и почитания прошлого служат именно этой цели – предотвратить забвение некогда известного и тем самым спасти коллективную идентичность.
Исходя из этого, можно выделить четыре формы забвения392.
1. Желание забыть – намеренное и главным образом политически мотивированное уничтожение прошлого в духе damnatio memoriae393, практика, применяемая по сей день, особенно при смене политической системы. Пространство такого забвения может быть расширено, если карательному забвению должен быть предан не только конкретный человек, но речь идет и обо всех формах замалчивания и сокрытия прошлого. Ведь, как показала история XX века, damnatio memoriae может коснуться и собственной истории, которая стала позором и которую хотелось бы стереть.
2. Предписанное забвение обычно связано с приказанием забыть, например в форме амнистии, которая дает шанс новому политическому и историческому началу394. Греческий корень этого слова уже указывает на возможность деактуализации, поскольку a-mnesia означает не забвение или стирание из памяти, а, скорее, бес-памятство [Nicht-Erinnerung], то есть табу на припоминание дурных событий из прошлого395. Однако тем самым ясно дается понять, что ни само дурное прошлое, ни память о нем не исчезает. Речь, скорее, о том, что влияние этого прошлого на настоящее и будущее должно быть минимизировано посредством умолчания396. Такая форма амнистии хорошо знакома из опыта мирных договоров. В Вестфальском мире 1648 года, например, использовались соответствующие формулы забвения, но не с позиции победителя, проявляющего милость к побежденному, а исходя из единодушия всех участников войны – с тем чтобы в настоящем предать забвению злодеяния прошлого, словно они никогда не свершались. Эта практика достигла своего пика в эпоху раннего Нового времени и была искоренена только в XX веке: обязательными элементами новых мирных договоров стали, напротив, вменение вины за войну и ее правовая оценка397.
3. Помимо этих форм преднамеренного забвения существует также забвение непреднамеренное. Первый вариант (забвение I) проявляется, например, в виде культурной амнезии. В рамках теории дискурса это связано с вопросом, каким образом некоторые аспекты когда-то известного могут быть забыты как несущественные, тихо исчезнуть из истории и незаметно покинуть сферу уже познанного. Подобные формы культурной амнезии можно было бы разглядеть, например, если бы устоявшиеся формы историографии были инверсированы, то есть если бы не только искали предполагаемые истоки и начала, но и сделали бы предметом изучения завершение и исход исторических процессов.
Примеров соответствующих феноменов, событий, исторических личностей, движений, теорий и так далее более чем достаточно: царь-поп Иван398, Ганзейский союз, теория флогистона399 – все они канули в Лету именно таким образом, то есть не исчезнув насовсем, потому что иначе я вряд ли смог бы о них говорить. Скорее, они были переведены в состояние неактуальности. Что представляет интерес в историческом плане, так это связь между инновацией и забвением. Типичный способ, которым традиционалистские общества взаимодействуют с различными модальностями времени, – это обращение к прошлому как к авторитетному образцу и рассмотрение памяти, повторения и наследования как необходимых для сохранения существующего состояния мира. Инновация в таком случае означает забвение400. Но когда же наступает момент, в который культуры более или менее сознательно используют забвение, чтобы открыть путь тем самым инновациям, которым они ранее препятствовали?
4. Другая форма забвения (забвение II) возникает, например, в результате категоризации и канонизации. Огромные потенциальные знания фактически всегда превышают индивидуальные и коллективные возможности, разобраться в них и ясно все осмыслить людям не под силу. Исторический интерес вызывает вопрос, какие культурные формации используют те или иные техники категоризации, чтобы справиться с проблемой избытка информации и отделить значимое от незначимого. (Например, какие формы забвения я забываю в данный момент, классифицируя формы забвения определенным образом?)
В этой связи следует упомянуть исторически значимую институцию, которая, на первый взгляд, должна противостоять забвению. В раннее Новое время, начиная с XV века, с усилением государственной власти выросло также число и усовершенствовалось качество архивов. В Средние века такие учреждения еще были по преимуществу «архивами сокровищ»: в них хранились в основном важные государственные документы и договоры. Но расширение круга административных задач потребовало реорганизации. Начиная с XVI века архив мутировал в «долговременную память органов власти» и «как основа административного планирования и преемственности перешел на письменную документацию административной деятельности, обеспечившую быстрый доступ к любым актам»401. Как следствие, в идеале, конечно, ничто не должно было ускользнуть от власти и, главное, собранные знания не должны были быть забыты. Архив стал «банком памяти» государства как с точки зрения массивов хранящихся в нем бумаг, так и с точки зрения его системной организации402.
Однако ни для кого не секрет, что любая форма архивирования является в то же время и формой забвения403. Именно об этом гласит древнеримская юридическая максима: Quod non est in actis, non est in mundo404. Все, что не попало в эти привилегированные места мемориального хранения, предается забвению405. Поэтому всякий архив, всякая форма категоризации и всякая дискурсивная формация (в смысле Фуко) – это не просто место хранения, документохранилище коллективной памяти. Как раз напротив: такие своды правил для порождения высказываний неизбежно являются также сводами правил для высказываний, которые больше невозможны, от которых отказались и которые больше не могут быть артикулированы. Архив производит не только позитивное знание, но и гораздо более обширную область забытого, которое тем не менее никуда не исчезло406. Это как переставленная книга в библиотеке: попав не туда, она выпадает из классификационной системы, считается потерянной, может быть, наконец, в какой-то момент забыта – но вовсе не исчезла, а терпеливо ждет своего чудесного и невероятного повторного открытия.
Не менее очевидна эта связь и в эпоху раннего Нового времени, когда дают о себе знать последствия книгопечатания или попытки энциклопедизации знания407. Даже если это суть попытки сберечь знания для мира, сделать их доступными и, в идеале, овладеть ими во всей полноте, это прежде всего попытки реализации забвения. На этом фоне энциклопедии и словари оказываются важными формами не только литературы знания, но и литературы забвения. Их можно рассматривать, например, решая вопрос, как определенные элементы исчезают из канонического круга знаний и как формы категоризации способствуют забвению как продуктивной стратегии. По таким энциклопедиям можно изучать историю забвения, исследуя сравнительную историческую значимость [Vergleichgültigung] тех или иных знаний. Музеи как институции, с их историческими нарративами, также представляют собой форму канонизации, которая предает забвению все, что не попало в привилегированный круг предметов, достойных быть выставленными408. Это исключенное знание может быть актуализировано и активировано в современной форме, с помощью различных поисковых приемов и машин409.