Выявить лакуны в текущих исследовательских дискуссиях, а затем – о, чудо! – устранить их – избитый ход введений к академическим трудам. Иногда это напоминает дешевый трюк: публику разыгрывают, чтобы в следующую секунду поразить ее той же самой иллюзией. Ввиду фактического переизбытка исследований практически во всех предметных областях – иными словами, в связи с тем, что в многочисленных научных областях получено больше результатов, чем человек способен обработать за среднюю трудовую жизнь, – всем приходится безоговорочно признать, что почти все обо всем сказано (только пока не всеми, воздадим в очередной раз должное Карлу Валентину).

Я тоже использую эту незамысловатую стратегию, утверждая ниже, что тема забвения недостаточно освещена в исторических науках. Есть два трюка, способных убедить в этом тезисе. Во-первых, я мог бы опираться на жизненный опыт читателей: как мы знаем из собственного опыта (и потому вряд ли нуждаемся в доказательствах), темы «воспоминания» и «памяти» в последние два-три десятилетия настолько прочно вошли в международные культурологические дискуссии, а также в круг интересов активной общественности, что «забвение» – урод в этом семействе понятий – было вытеснено из них или, по крайней мере, оттеснено на периферию. А во-вторых, чтобы сразу развеять все сомнения, я могу привести статистические данные, подтверждающие мой довольно смелый тезис (ведь предполагаемая объективность цифр как будто отменяет их магическую природу). Если ввести ключевое слово «воспоминание» в «Немецкую историческую библиографию», базу литературных интернет-данных по немецкой историографии, то за период с 2008 по 2018 год мы получим не менее 3536 результатов. И хотя поиск по ключевому слову «забвение» даст 1623 результата, большинство из них представляет собой ссылки, в которых забвение не рассматривается как «забвение» – там чаще предупреждают об угрозе забвения или желают спасти что-то от забвения, так что эти результаты также могут быть классифицированы как литература о воспоминании [Erinnerungsliteratur]350.

Можно ли отсюда заключить, что историческая наука забыла о забвении?351 Такое предположение видится правдоподобным, и не только для дискуссий в немецкоязычном академическом пространстве. В конце концов, в контексте истории XX века существует особая историческая ответственность, которая сопряжена с явным требованием помнить. Мемориальный императив гласит: «Не забывай – чтобы это не повторилось!» Моральная и эмоциональная нагрузка, которая и по сей день связана с семантикой памяти и забвения, безусловно, убедительна с точки зрения исторической политики, но в научной, историографической, перспективе она привела, к сожалению, к полному отказу от забвения352. Конечно, забывать нельзя, но само забвение было забыто.

Насколько морально и эмоционально окрашенными с самого начала были темы «воспоминаний» и «памяти», можно заключить из основополагающего труда Яна Ассмана. В книге «Культурная память», вышедшей в 1992 году, прямо на первой странице предисловия назван «главный мотив», затрагивающий нас «личностно и экзистенциально более глубоко», чем другие факторы, сформировавшие «бум памяти»: «Поколение очевидцев тяжелейших в анналах человеческой истории преступлений и катастроф сейчас постепенно уходит из жизни»353. Хорошо известно, что другие аспекты этой темы играют существенную роль в аргументации Ассмана, поэтому не в последнюю очередь благодаря его теоретическим и эмпирическим работам проблемы воспоминаний и памяти вошли в повестку дня как критически осмысленная тема. Но именно историко-политическая окраска темы, упомянутая Ассманом лишь вскользь, стала определяющей для значительного пласта дискуссии. Чрезмерная обеспокоенность привела к тому, что некоторые рефлексивные вопросы едва ли вообще могут быть сформулированы354.

Но не имеет ли смысл возложить на историографию миссию сохранения памяти о прошлом и противодействия забвению? Ведь помимо постоянного потока воспоминаний, обрушивающегося на нас, больших усилий требует также теоретическое осмысление исторического опыта, призванное возвести память как формирующую нашу идентичность в знак исторического в целом355. Однако такое определение кажется проблематичным. В качестве альтернативы историография могла бы взять на себя задачу установления отношений между настоящим временем и отсутствующими временами – прошедшими и будущими, которые по тем или иным причинам снова признаются насущными или значимыми для настоящего. Поскольку это очень бурный, непрестанно смещающийся выбор, дело истории в гораздо большей степени связано с забвением, чем со вспоминанием. Мы можем спокойно забыть все, что нам не нужно в данный момент. Поэтому историография – это процесс просеивания, при котором в сите застревает несколько золотых самородков, а весь шлак, песок и сор проваливаются сквозь щели. Следовательно, практика воспоминания нуждается в объяснении больше, чем практика забвения, поскольку последняя является чем-то само собой разумеющимся в историографии356. Но именно потому, что она настолько самоочевидна, поскольку является, так сказать, нормой, практика воспоминания гораздо важнее, чем практика забвения.

Разумеется, этот феномен заслуживает изучения не только в рамках исторической науки. Напротив, пренебрежение историографии к забвению корреспондирует с более общими наблюдениями. Дело не только в том, что существует множество профессий, таких как историк или архивист, археолог или психолог, которые решают вполне четкую задачу – защитить нас от нашей забывчивости, на индивидуальном или коллективном уровне. Более значимым мне кажется тот факт, что у забывчивости не лучшая репутация.

Это проявляется не только в речи. Если выражения, связанные с процессом вспоминания, как правило, имеют положительную коннотацию, забвение преимущественно ассоциируется с такими понятиями, как потеря, нехватка, ошибка, вытеснение, отрицание, незначимость или упущение. Воспоминания и память ассоциируются с такими метафорами, как библиотека или архив, сравниваются в немецком языке с театрами или дворцами или оказываются непосредственно связанными с носителями информации высочайшего технического уровня. Если же поискать метафоры забвения, то мы найдем решето, выцветшую надпись, стертую запись, поврежденный жесткий диск или кнопку удаления. Таким образом, способность вспомнить что-либо вполне естественно кажется преимуществом, в то время как забвение предстает недостатком. Более того, такое словоупотребление создает впечатление, что забвение и вспоминание – разнонаправленные процессы: забвение является теневой стороной памяти, памятью со знаком минус357.

На фоне слабо воодушевляющего образа, который несет в себе забвение, упускается из виду лишь одно обстоятельство: нормой считается не вспоминание, а забвение. И не требуется более убедительных возражений, доказывающих жизненную важность забвения358. Представьте, что вы можете припомнить любую деталь из прожитой вами жизни, – такая жизнь вряд ли стоила бы того, чтобы ее прожить. Вы были бы похожи на Иренео Фунеса из рассказа Борхеса «Фунес, чудо памяти»: вам было бы уготовано существование, в котором не нашлось бы места действиям, мыслям и чувствам, потому что их заглушило бы непомерно разросшееся разнообразие запомнившихся деталей359.

Поэтому удивительно, что именно в научно-исторических контекстах забвение неоднократно изображалось как настоящий дьявол, которого нужно изгнать. Ведь нет сомнения в том, что – как на индивидуальном, так и на коллективном уровне – люди экзистенциально зависимы от забвения. Даже если некоторые формы коллективного забвения морально и политически нежелательны, это не отменяет их неизбежности. Не только результаты неврологических исследований показывают, что памятью управляет не запоминание, а забвение360. С социокультурной и исторической точки зрения также нетрудно осознать и признать, что забвение – это нормальное положение вещей.