В теоретическом плане представление об открытом будущем тесно связано с понятием ожидания. Только при наличии ожиданий временны́е горизонты прошлого и будущего приходят в движение. Благодаря ожиданиям время обретает подвижность, поскольку позволяет устанавливать каузальные связи «если – то». Это позволяет социальным группам разного статуса готовиться к социальным событиям, которые только произойдут. Ожидаемые события большой неопределенности могут компенсироваться определенностью ожиданий. Поэтому, фигурально выражаясь, имеет смысл на случай пожара иметь наготове огнетушитель342.
Для соответствующей исторической ситуации чрезвычайно важно, где, собственно, находятся ожидания, кто в некотором роде идентифицируется как их автор. В контексте христианской теологии существуют краткосрочные и долгосрочные ожидания, но они лишь отчасти задаются самими верующими и чаще всего приписываются Богу-Творцу. Можно ожидать неких событий или Апокалипсиса, но только в смысле пассивного предопределения, над которым человек не властен. По крайней мере, если речь идет о событиях посюстороннего мира. Что касается потустороннего мира, то в религиозно настроенных обществах, безусловно, принято печься об ожиданиях и готовить себя к потусторонней жизни, если вы намерены гарантировать себе спасение. В этом отношении праведный образ жизни, паломничество или покупка индульгенций – несомненно, выгодные инвестиции в будущее. Совсем другая ситуация складывается, когда это будущее все больше и больше связывается с собственными, индивидуальными или общественными, ожиданиями. И именно эта ситуация вызывает исторический интерес: когда происходит подобный сдвиг в ожиданиях, а значит, и в моделировании будущего? Такие исторические сдвиги можно наблюдать, в частности, в контексте дискуссий о безопасности и планировании. В мире, где божественное провидение действует лишь в крайне редких случаях, посюсторонние меры безопасности не имеют смысла, поскольку пути Господни все равно неисповедимы. С другой стороны, если меры безопасности распространяются все шире, а планирование и предсказуемость востребованы все больше, это неизбежно связано с переломом в сфере ожиданий и моделирования будущего. В то же время загробная жизнь в высшей степени неопределенна не только потому, что мы теперь не знаем, как к ней подготовиться, но и потому, что уже неясно, существует ли она, и если да, то в какой форме. Поэтому адекватное рассмотрение вопросов будущего невозможно без проблематизации смерти.
Доподлинность и одновременно непознаваемость смерти [die ungewisse Gewissheit des Todes] всегда влияла – и влияет по-прежнему – на установление все новых связей между задачей безопасности и моделями будущего. Как отметил Райнхарт Козеллек, в период раннего Нового времени это проявляется в растущей роли прогнозирования как способа конструирования будущего. Имеется в виду прежде всего рациональное прогнозирование, развившееся в особый политический навык начиная с XV века. Оно встраивалось в конкретные политические ситуации, так что составление прогноза означало также изменение ситуации – и становилось моментом политического действия. Прогнозы, таким образом, формируют то самое время, на которое они ориентированы. Рациональное политическое прогнозирование позволяет, соответственно, совершенно иначе взглянуть на будущее. Оно ограничивается возможностями посюстороннего мира и, в отличие от пророчества, не пытается предугадать конец света, а, скорее, производит излишек возможного контроля над миром. Ведь прогнозы должны постоянно обновляться и производить новое будущее, опираясь на новые политические ситуации. Так неизбывно мимолетное время удается поймать, прогнозируя события343.
Но даже если роль прогнозов в раннее Новое время постепенно росла в сравнении с пророчествами, у «домодерных» концепций было немало причин – особенно в свете теории модернизации – искать политической защиты в прошлом, а не в будущем. Это особенно видно на примере идеи раннемодерной полиции, то есть идеи всеобщего прочного порядка в обществе, которую все более активно пытались реализовать с помощью административных норм344. Ибо доводы соответствующих полицейских законов обычно опираются не на нормативное стремление к установлению определенного состояния в будущем, а, напротив, помещают безопасность и порядок в идеализированное прошлое. И поскольку это прошлое состояние безопасности и порядка утрачено, власти должны нормативно (по сути, против своей воли) вмешаться, чтобы восстановить его. Таким образом, самосознание субъектов правотворчества раннего модерна ориентировалось не на конструирование будущего, а на восстановление прошлого345.
В смысле модернизирующего исторического нарратива полицейские порядки представляются политическим жестом, обеспечивающим безопасность в процессе перехода от закрытого к открытому будущему. Таким образом, исторически меняющаяся локализация идеальных политических состояний указывает на четкое различие между моделями модерна и домодерна: если для первых идеал защищенности и порядка – это всегда состояние, которое только предстоит реализовать, то для вторых он предстает состоянием, некогда присущим обществу, которое теперь утрачено.
Но если мои предыдущие замечания хотя бы отчасти верны, а именно что всякое настоящее движется в направлении спроецированных им временны́х горизонтов прошлого и будущего, то никакая полиция, ни эпохи раннего модерна, ни XX или XXI века, не может ссылаться на прошлое или будущее. Потому что ссылаться, собственно, не на что. Поэтому, вероятно, первым шагом должна быть не категоризация обращения к прошлому или будущему как «домодерного»/«модерного», а постановка вопроса о том, какое настоящее конституируется с помощью определенной модализации времен и как эти модализации будущего связаны с пониманием безопасности.
Взгляд на наше настоящее, приходящееся на начало XXI века, может вызвать немало сомнений в том, действительно ли времена, в которые мы живем, такие уж «модерные». Историческая фиксация неопределенности в прошлых, «домодерных» временах не обязательно ведет к ощущению большей безопасности сегодня. Так что тот факт, что продолжительность жизни растет, медицина совершенствуется, страховые полисы предотвращают последствия страховых случаев и, по крайней мере, так называемый западный мир может утверждать, что живет более безопасно, чем любое другое общество на этой планете, все это не позволяет нам чувствовать себя в большей безопасности. В конце концов, нам есть что терять.
Когда-то ходило такое выражение: «Будущее уже не то, что было раньше». С почти драматическим волнением мы наблюдаем, как эта максима становится реальностью. Можно смело утверждать – не впадая в апокалиптический тон, – что прогресс постарел, будущее сжимается и все больше сближается с настоящим, превращаясь в то, что Хельга Новотны назвала «расширенным настоящим»346. Лучше всего это видно на примере экологических и климатических дебатов. Они показывают, что откладывание энергичных действий и необходимых решений на далекое будущее может обернуться ложной надеждой.
Период, в течение которого ожидаются фатальные последствия нынешних решений и действий, заметно сократился. Будущее изменение климата, даже климатическая катастрофа, не просто ожидается через одно или несколько поколений, но уже давно наступило. Давление, которое ближайшее будущее оказывает на настоящее, непомерно возросло. Благодаря более чем правдоподобным предположениям, согласно которым можно ожидать негативных последствий наших сегодняшних или вчерашних поступков, будущее, которое когда-то было отдаленным континуумом, подступает к нам угрожающе близко. Поэтому возможные решения больше нельзя откладывать на завтра – они должны быть реализованы немедленно. Будущее все больше омрачается проблемами настоящего. В результате будущее теряет свою функцию проективного пространства желаний, надежд и страхов. Оно просто уже недостаточно далеко, чтобы вместить в себя все то, что долгое время удавалось вместить в него прогрессистскому мышлению347.
О том, что будущее – дело нелегкое, что оно может быть в мгновение ока настигнуто настоящим, свидетельствуют, порой самым грубым образом, некоторые исторические ситуации. В 1989 году в издательстве Чикагского университета вышла книга Уоррена Вагара, преподавателя истории из Университета штата Нью-Йорк. В ней он предсказал крах мирового капитализма, победу пролетарского социализма и в итоге коммунизма. Год публикации, 1989‑й, оказался, без сомнения, роковым для такого прогноза. Однако настоящей изюминкой стало название книги: «Краткая история будущего» (A Short History of the Future). На самом деле это была, вероятно, самая короткая история будущего, которую только можно представить, ибо к моменту выхода книги обрисованное в ней грядущее уже кануло в прошлое348.
Подобные примеры слабо связаны с вопросом, насколько адекватным или неудовлетворительным был тот или иной сценарий будущего по сравнению с тем будущим, которое воплотилось в реальности. Сам этот вопрос не вполне убедителен, поскольку каждый такой сценарий участвует в создании того будущего, которое он себе рисует (при этом ему никогда не удается осуществить его до конца). Внимание следует сосредоточить, скорее, на нарративах, с помощью которых мы оперируем будущим (включая его не/определенность). А такие нарративы явно тяготеют к осмыслению неизвестного и не-знаемого как проблемы, а не как возможности.
Нарративная связь будущего, прошлого, безопасности и политики почти неизбежно провоцирует парадоксы – те самые парадоксы, что неизбежно подстерегают нас, когда заходит речь о вопросах времени. И в этой цепочке множащихся парадоксов, затрагивающих вопросы политической безопасности, так называемые домодерные и модерные общества в каком-то смысле не так уж далеки друг от друга. Можно было бы цинично возразить, что политическая безопасность переносится в отсутствующее время (в прошлое и будущее) только для того, чтобы настоящее выглядело как можно более неопределенным и, таким образом, оставалось политически контролируемым. Возможно, нас не устраивает подобный цинизм, но и раннемодерные полицейские системы, ориентированные на прошлое, и системы страхования, ориентированные на будущее, и меры по сбору данных, оснащенные новейшими технологиями, обнаруживают темпоральное сходство. Они показывают, как постоянные политические усилия обеспечить бо́льшую безопасность и порядок (независимо от того, ищут ли основания для этого в прошлом или намерены обеспечить защиту в будущем) сталкиваются со все новыми лакунами не-контролируемого, не-защищенного и не-организованного. Эта связь оказывается парадоксальной, поскольку отсрочка состояния безопасности, перенос его на отсутствующие времена рождает подозрение, что настоящее тотально незащищено – и что безопасность становится вместе с тем недостижимой целью, коль скоро она постоянно откладывается.
Проблема, таким образом, заключается не столько в безопасности, сколько во времени, точнее, в модели времени, составляющей его основу. Что делает идеальные представления о политическом порядке (взятых из прошлого или проецируемых в будущее) такими желанными, с одной стороны, но и такими пугающими, с другой, – это присущее им постисторическое состояние349. Эти представления неизбежно связаны с исторической статикой как неким идеальным состоянием, после которого ничто уже не подвержено изменениям. Изгнать время и саму возможность перемен – вот единственное условие, при котором фантазии о безопасности могли бы стать реальностью. Упразднение времени означало бы также упразднение парадоксов и, следовательно, неопределенности.
Поэтому самая большая проблема политической безопасности заключается не в том, что она достижима лишь в будущем или обращена в идеализированное прошлое. Самый большой ужас у всех, кто отвечает за политическую безопасность, вызывает то, что что-то в принципе может измениться. С другой стороны, политическая мечта, стирающая различия между «модерном» и «домодерном», заключается в смутном желании, с одной стороны, гарантировать безопасность, но, с другой стороны, в силу своей неосуществимости, она непременно приводит к подрыву всякой фантазии о безопасности, стремящейся остановить время.