Даже если зачастую к нему относятся «странно» и не столь глубоко, как хотелось бы, нет оснований сомневаться в существовании слова «настоящее». Но если есть слово «настоящее», существует ли само настоящее?272 Вот здесь-то нас и поджидает очередной источник раздражения, потому что довольно скудный выбор лексического материала уже указывает на то, что настоящее, похоже, еще предстоит обнаружить и понять как форму времени.
Так что давайте попробуем начать с рабочего определения, чтобы не блуждать, бесцельно и без ориентира, в терминологических дебрях. Для начала в качестве промежуточного термина мы могли бы перевести «настоящее» как «подручное, доступное» [Verfügbarkeit]. То, на что мы способны повлиять в пространстве или времени, и следует понимать как «настоящее» в этом смысле. Но как в более точном смысле организованы эти возможности влияния? Если с пространственной точки зрения это еще кажется достаточно ясным, поскольку ясно, что находится под рукой в настоящем, то с временно́й перспективой дело обстоит сложнее.
Никлас Луман воспользовался отсутствием дефиниций настоящего и предложил собственную: настоящее – это временно́й промежуток, в котором еще можно что-то перепланировать. Разница между настоящим и не-настоящим заключается в том, что в настоящем материя все еще обратима и изменчива, тогда как в не-настоящем она уже достигла состояния необратимости. Согласно Луману, в настоящем можно достичь двух целей: будущее можно превратить в прошлое, а вещи – сделать необратимыми, изъяв их у настоящего. Сделать вещи необратимыми – вот достижение настоящего. В распоряжении оказывается «то, что практически невозможно»273. В то же время в настоящем можно сохранять обратимость вещей, с ними можно продолжать договариваться и иметь дело. Таким образом, существует два различных восприятия настоящего: точечное, при котором будущее постоянно трансформируется в прошлое, и длящееся, при котором будущее и прошлое разделены, чтобы задержать вещи в состоянии неопределенности и иметь возможность вести переговоры о том, что станется. Оба способа оперирования настоящим используются одновременно и подразумевают существование друг друга. В той мере, в какой культуры вообще имеют дело со временем, они имеют дело одновременно с формами обратимости и необратимости274. «Настоящность настоящего» [Gegenwärtigkeit der Gegenwart] есть одновременность. В качестве всегда присутствующей в настоящем [gegenwärtig] система действия сохраняет себя открытой для обратимости и необратимости и тем самым управляет своим «движением» во времени275.
Подобные определения настоящего, безусловно, опираются на давнюю традицию: так, еще Августин пытался ответить на вопрос, что есть время, помещая в центр настоящее. Августин не верил, что можно осмысленно говорить о прошлом или будущем, поскольку они не «существуют» и постижимы только для Бога. Взамен этого, считалось, человеку доступны различные формы настоящего времени, а именно «настоящее прошедшего, настоящее настоящего и настоящее будущего» (praesens de praeteritis, praesens de praesentibus, praesens de futuris)276.
Уже Августин ясно дает понять, что настоящее – не тонкая мембрана, через которую пробивается «время», так что будущее более или менее быстро становится прошлым. Напротив, настоящее – это единственное временно́е измерение, с которым мы вообще имеем дело277. Именно из этого настоящего проецируются прошлое и будущее, которые кажутся нам недоступными, как только они сформировались.
Однако, как это почти всегда бывает с феноменом времени, это не только теоретическая, но и политическая, социальная и культурная проблема. Трудности, которые порождает настоящее, проявляются, в частности, в синхронизации. Ведь если общество признало триаду прошлого, настоящего и будущего, дабы иметь возможность отодвинуть проблемы и явления в отсутствующее время (они заявят о себе только в будущем или уже остались в прошлом), то эти времена должны быть согласованы друг с другом – они требуют синхронизации. Европейское решение этой проблемы нам слишком хорошо знакомо. Унифицированная с помощью календаря и часов хронология образует темпоральную основу, которая едина для всех и размечает все времена одинаково. Таким образом, 14 августа 2017 года – это одна и та же дата для всех. И даже если в этот день каждый был занят чем-то своим, эти бесчисленные различия все равно синхронизируются благодаря хронологии. Но синхронизация одновременно решает и порождает проблему: один день для всех один и тот же, но при этом и совершенно разный278. Кроме того, существуют разные времена, которые приходится координировать друг с другом. Иными словами, в каждом настоящем не только прочерчиваются разные перспективы для различных прошлых и будущих, но и внутри прошлого и будущего, в свою очередь, существуют различные проекты прошлого и будущего, каждый из которых был или будет отличаться от тех, что предпочтительны в настоящее время279.
Казалось бы, критерий обратимости/необратимости позволяет четко отграничить настоящее от прошлого и будущего. Это вроде бы не слишком сложно, особенно в отношении свершившегося: в конце концов, былые события и процессы уже не подвластны влиянию настоящего и поэтому фактически и окончательно стали прошлым. Однако не стоит торопиться. Вопрос не только в том, насколько далеко простирается обратимость, но и в том, что можно считать обратимым или необратимым в каждом конкретном случае. Ведь существуют различные грани настоящего и прошедшего, которые в разной мере доступны или уже недоступны. Если некое событие, казалось бы, свершается довольно быстро в силу своей необратимости (например, вы уже не можете отменить тот факт, что начали читать эту книгу), то это вовсе не относится к его культурному содержанию, то есть уровням смысла. Но даже на событийном уровне нам не стоит быть слишком уверенными в окончательной завершенности. Можно ли всерьез утверждать, что Вторая мировая война канула в прошлое, если до сих пор обнаруживаются подробности, о которых общественность даже не подозревала и которые, так сказать, происходят только «сейчас»? Или если интерпретации войны постоянно меняются? Закончится ли Вторая мировая война и станет ли не-настоящим только тогда, когда она уже никому не будет интересна, – то есть никогда?
Таким образом, настоящее – это не только период, в течение которого вещи остаются обратимыми. Скорее, настоящее – это временной промежуток, который общества в определенный исторический момент описывают как обратимый! Вот почему меняются «настоящие». И именно поэтому объекты, которые уже давно казались необратимыми и завершенными, могут снова стать настоящими.
Если мы определяем настоящее как период, в котором общества имеют в своем распоряжении настоящее прошлое и настоящее будущее, то, очевидно, необходимо более точно прояснить отношения между этими временами. Опираясь на идеи Джорджа Герберта Мида, можно не только установить, что прошлое существует только в настоящем, но и то, что присутствующее отсутствие прошлого в настоящем всячески с этим настоящим связано (то же самое относится и к будущему). Во-первых, события прошлого влияют на наше настоящее (подобно тому как наши нынешние решения влияют на будущее), но не строго детерминируя его, а воздействуя контингентно. Во-вторых, хотя прошлые решения необходимы для понимания настоящего, их недостаточно. Поэтому, в-третьих, решения, принятые в прошлом, и события, произошедшие в прошлом, по-прежнему актуальны для настоящего – прошлое, следовательно, все еще остается настоящим280.
Итак, мы имеем дело – и будьте осторожны, тут начинаются особые тонкости! – не с прошлым настоящим, а с настоящим прошлым. Даже если прошлое настоящее, которое значимо сейчас, существовало, оно для нас абсолютно недоступно (в широком смысле). Поэтому прошлое должно быть конструкцией, не обладающей реальностью вне связи с настоящим. Это следует из того факта, что материал, с помощью которого настоящее отсылает к прошлому, существует только в настоящем (и должен существовать, поскольку в противном случае отсылка не сработает). Но прошлое, очерченное в настоящем, не может претендовать на реконструкцию в смысле полного воссоздания281. Поэтому каждое настоящее реконструирует такое настоящее прошлого, о котором оно может с уверенностью сказать лишь одно: что в действительности прошлое происходило не совсем так282.
То, с чем мы можем и должны иметь дело, – это прошлое в смысле отношений, которые настоящее устанавливает с исторически более ранними состояниями в связи с проблемами, затрагивающими его сейчас. Различие между прошлым настоящего (касающимся нас) и прошлым настоящим может быть проиллюстрировано также и тем, что прошлые настоящие не могут быть повторены, воскрешены, заново пережиты в отличие от актуальных настоящих283. Настоящие прошлые, с другой стороны, существуют только здесь-и-теперь. (И это верно также в отношении будущего.)
Однако это также означает, что единственная темпоральная стабильность может быть достигнута в контексте, который обычно расценивается как неопределенный, мимолетный и нестабильный, – в настоящем. В отличие от повседневных временны́х практик, которые обычно предполагают, что будущее контингентно, а прошлое является оплотом неизменности и, следовательно, эпистемологической надежности, прошлое как раз отнюдь не избавлено от контингентности284, но постоянно преобразуется настоящим. Вот почему в конечном счете только настоящее может гарантировать стабильность – если справится285.
Настоящее становится таким образом точкой пересечения времен. Это не просто фрагмент, который можно выхватить из бесконечно разматывающейся ленты времени, прежде чем он будет заменен другим настоящим и станет прошлым. Скорее, настоящее – это место-во-времени [Zeit-Ort], где доступность (а именно она характеризует настоящее) обеспечивается путем установления отношений с присутствующими-отсутствующими временами286. Посредством таких соотнесений связи с прошлым и будущим постоянно прорабатываются на разных уровнях настоящего. Таким образом, настоящее становится своего рода реляционной ситуацией, в которой конструируются прошлое и будущее. В результате этого конструирования прошлое превращается в традиции, мифы, истории, с одной стороны, а будущее – в прогнозы, надежды, ожидания, с другой. «Такого рода ситуация и есть настоящее. Она определяет и отделяет, что и составляет ее особенность»287.
И в заключение следует добавить, пусть и не вдаваясь в подробности, следующее: если настоящее – это точка, в которой пересекаются прошлые и будущие времена и устанавливаются различия и соотнесения между ними, то это настоящее неизбежно становится местом темпоральных столкновений. В настоящем борются друг с другом более или менее явно расходящиеся концепции времени. Обитатели настоящего конфликтуют друг с другом по поводу темпоральной организации этого самого настоящего, борясь за те отношения, которые должны быть установлены с совершенно определенными (этими, а не иными) прошлыми и будущими. Споры о том, от какого прошлого ведет свое происхождение общество и в какое будущее оно хочет попасть, являются неотъемлемой частью политики288.