В немецких толковых словарях слово Gegenwart встречается крайне редко. Если, в силу важности языка для человеческой жизни, предположить, что, описывая языковую оболочку, можно добраться до самой сути вопроса, то в случае со словом «настоящее» нужно быть готовым к некоторым трудностям. Проблема заключается не в недостатке примеров или способов употребления, затрудняющем возможность проследить историю слова и понятия «настоящее». Скорее, проблема заключается в трудно объяснимой сдержанности (робости или предубеждении?) в поисках этих следов242.
Этимологически этот вопрос представляется достаточно ясным. В большинстве европейских языков ощутим произошедший в XVIII веке переход от пространственного к временно́му пониманию «настоящего». Между тем корни, связанные с семантикой пространства, легко обнаружить в понятиях настоящего и сегодня. Например, латинское praesentia означает «подмога». Немецкое Gegenwart, в свою очередь, не может скрыть своей исходной воинственной семантики, когда оно еще использовалось для обозначения чего-то враждебного. По сей день эта пространственная коннотация не утрачена, так как в слове все еще ощущается «присутствие напротив, лицом к лицу» кого-то или чего-то (в теологическом контексте, например присутствие Бога).
В немецком языке преимущественно пространственное понимание слова Gegenwart [настоящее] сохраняется вплоть до XVIII века, в том числе у Канта. Переход к употреблению его в контексте времени постепенно становится заметным начиная с середины века. В результате во второй половине XVIII столетия «настоящее» стало более динамичным – оно «овременилось» настолько, что на рубеже веков, например у Гегеля и Фихте, понимание настоящего стало не только философской задачей, но и явно подразумевало понимание собственного времени и действительности243.
Но этимология и история понятия добавляют не более чем несколько камней в мозаику запутанной истории Gegenwart. Даже если формально слово это стало нам понятно, все равно неясно, с чем мы имеем дело, когда говорим о настоящем. Довольно пренебрежительное отношение к «настоящему», а в некоторых случаях и полное его отсутствие в научном справочном аппарате не очень-то облегчает дальнейший поиск ответов.
Если пойти по самому простому пути и обратиться к Wikipedia, то результаты окажутся весьма плачевными. Англоязычный раздел содержит всего по два-три предложения о контекстах словоупотребления в философии, буддизме, христианстве, теории относительности и космологии244. Немецкоязычный раздел несколько обширнее, но не потому, что он более содержательный, а потому, что в нем собрано чуть больше односложных кратких определений, а именно, помимо названных выше, в таких предметных областях, как грамматика, исследования мозга, психология и социология245. Французский раздел présent фактически предлагает только синонимический ряд246.
Но даже времязатратное удовольствие погружения в печатные справочники и энциклопедии приносит мало открытий. В последнем печатном издании немецкой «Энциклопедии Брокгауза» словарной статье Gegenwart отведено всего 16 строк, и информация эта не выходит за рамки интуитивного понимания, что настоящее – это «в более узком смысле – сейчас, временной промежуток между „уже-не“ (прошлое) и „еще-не“ (будущее)»247. Статья во французской энциклопедии Grand Larousse еще более лаконична по объему и содержанию248. Французская Encyclopaedia Universalis249, итальянская Grande Dizionario Enciclopedico250 и в целом довольно обстоятельная Encyclopaedia Britannica251 не содержат никаких сведений по ключевому слову «настоящее».
Не найдя ничего в таких универсальных энциклопедиях, поражаешься повсеместности явления. И даже словари по академическим дисциплинам, которые, как можно предположить, должны проявлять больший интерес к этому почти одиозному настоящему, поскольку они описывают, тематизируют, проблематизируют, исследуют его или просто живут в нем, проявляют удивительную сдержанность, когда речь заходит о том, чтобы как-то прояснить предмет. Например, Reallexikon der deutschen Literaturwissenschaft («Реальный словарь немецкого литературоведения») вообще обходится без подобных отсылок252. А для Geschichtliche Grundbegriffe («Основных исторических понятий») Gegenwart не представляется «основным историческим понятием»253. В Lexikon der Ästhetischen Grundbegriffe («Словаре основных эстетических понятий») также не нашлось места для Gegenwart между статьями Gefühl («Чувство») и Genie («Гений»)254. В Theologische Realenzyklopädie («Теологической реальной энциклопедии») обошлись без статьи о «настоящем»255, а справочник Religion in Geschichte und Gegenwart («Религия вчера и сегодня») довольствуется ссылкой на общую статью по теме «Время»256.
В социальных науках Gegenwart действительно фигурирует в качестве ключевого слова, но в основном в составе термина «установка на настоящее» [Gegenwartsorientierung], то есть ориентированная на настоящий момент перспектива решения проблем, которая, как считается, характерна для «низших социальных слоев» и отличается от ориентации на будущее257. Но разве не следует для начала прояснить, что такое настоящее, прежде чем диагностировать соответствующую ориентацию? Этот вопрос становится еще более насущным, когда «Словарь социологии», вслед за Рене Кёнигом, определяет социологию как науку о настоящем, не уточняя, что это за настоящее258.
Только Historische Wörterbuch der Philosophie («Исторический словарь философии») идет навстречу и отводит «настоящему» два столбца259.
Даже в таком издании, как Glossar der Gegenwart («Глоссарий настоящего»), впервые опубликованном в 2004 году, в котором собраны многочисленные ключевые слова для проблематизации эпохи начала XXI века, заставляющие сердце искателя «настоящего» биться сильнее, бесполезно искать соответствующую словарную статью260. Добро пожаловать в пустыню концепций настоящего!261
Перечислять упущения справочной литературы – занятие неблагодарное. Поэтому мне не хотелось бы демонстрировать обличительный жест. Издание словарей и энциклопедий – слишком сложная задача, чтобы ее можно было обесценить из‑за отсутствия пары ключевых слов. Тем не менее симптомы красноречивы. Ведь если в большинстве названных мной словарей не рассматривается или недостаточно глубоко разработана тема «настоящего» и если допустить при этом, что замалчиваемый феномен на самом деле очень значим, то возникает простой вопрос: почему? Почему в разных источниках и в разных контекстах в трактовке «настоящего» зияет такая лакуна?
Напрашиваются разные выводы. Версия 1. Настоящее считается настолько тривиальным и самоочевидным, что вряд ли заслуживает более углубленного рассмотрения. (Но разве не следует разъяснять лексическо-семантически как раз самоочевидные вещи?) Версия 2. Тема оказывается настолько сложной, что адекватная трактовка невозможна. (Слабый аргумент, потому что чем сложнее тема, тем объемистее обычно соответствующие исследования.) Версия 3. Проблема еще не привлекла достаточного внимания, так что «настоящее» еще не попало в поле зрения дискутирующей общественности. (Но убедительно ли это, учитывая явную важность темы?)
Возможно, именно вот это единственное мудрое изречение, найденное в словаре Якоба и Вильгельма Гримм в статье «настоящее», точно суммирует все неясности: речь идет о «слове, странном во многих отношениях»262.
Можно попытаться избежать этих странностей, сведя настоящее к какому-то одному аспекту, например к человеческому мозгу. Тогда можно было бы экспериментально продемонстрировать, что некоторые моменты восприятия и содержание сознания сохраняют актуальность не более трех секунд, а затем их сменяет следующее впечатление. Мозг суммирует определенные события в сгусток настоящего такой продолжительности, которая позволяет затем отправить их в прошлое, предать забвению. Три секунды – это, собственно, и есть длительность настоящего в исследованиях мозга263.
Но такие ответы мало чем помогут, когда речь идет о культурном и коллективном понимании настоящего, которое включено в известную триаду наряду с будущим и прошлым. По крайней мере, ex negativo легко согласиться, что определение вроде «настоящее длится три секунды» было бы неудовлетворительным.
Наряду с вполне уверенными в своей правоте позициями есть и такие, которые свидетельствуют о полной беспомощности, и это при дружеской поддержке авторитетов почти сверхчеловеческого масштаба. Только представьте себе, что мы не один на один с трудностями в определении настоящего, если это беспокоило даже Альберта Эйнштейна. В физике настоящее обычно рассматривается лишь как переходная точка между будущим и прошлым264. И именно эта «странная» переходная точка волновала Эйнштейна в последние годы его жизни. Философ Рудольф Карнап в «Автобиографии» рассказывает о своих встречах и беседах с Эйнштейном во время своего пребывания в Принстоне в 1952–1954 годах. Главной проблемой здесь был вопрос о настоящем, неразработанность которого в физике остро ощущал Эйнштейн. «Однажды Эйнштейн сказал, что его серьезно беспокоит проблема „сейчас“. Он объяснил, что переживание „сейчас“ означает для человека нечто особенное, нечто принципиально отличное от прошлого и будущего, но это важное отличие не описывается и не может быть описано в рамках физики. То, что этот опыт не может быть постигнут наукой, казалось, было для него вопросом болезненного, но неизбежного смирения»265.
Эйнштейн, по крайней мере, испытывал эту обеспокоенность. Во многих других отраслях науки, от которых, казалось бы, следовало ожидать проблематизации настоящего, обнаруживается, что настоящее по умолчанию принимается в качестве бесспорной предпосылки или что оно подменяется конкретным пространственным опытом, который завладевает настоящим. Согласно общепринятому рабочему определению, историографическая субдисциплина «современная история» [Zeitgeschichte, Gegenwartsgeschichte] (на других языках называемая также contemporary history, histoire contemporaine) исследует историю тех, кто живет в одно время с нами, но в значительной степени воздерживается от теоретического осмысления этого временно́го (или даже эпохального?) контекста266.
Это предполагаемое настоящее часто (и скорее интуитивно) понимается как временно́е жизненное пространство общества, которое им непосредственно и активно формируется. Ганс Ульрих Гумбрехт использует тот же подход, выдвигая тезис о «широком настоящем», согласно которому хронотоп исторического времени был заменен хронотопом – в его случае, безусловно, укорененным в культурном пессимизме, – в котором будущее больше не является открытым горизонтом, от прошлого нельзя избавиться, а настоящее разрастается до пространства бесчисленных симультанностей267. Но, как нетрудно догадаться, он тоже не сообщает своим читателям, что он, собственно, понимает под настоящим.
Анализ современных хронотопов делает Гумбрехта ключевым участником полемики, развернувшейся на рубеже ХХ–XXI веков вокруг понятия настоящего как «присутствия» [Präsenz]268. Наряду с Гумбрехтом голландский психолог и философ истории Элко Руниа инициировал дискуссию, которая, как кажется, имеет непосредственное отношение к пониманию настоящего. При ближайшем рассмотрении, однако, видно, что дискуссия вокруг понятия «присутствия» в гораздо большей степени касается пространственных, а не временны́х отношений, вопросов чувственного восприятия, телесности, (чистого) присутствия и интенсивного переживания момента – и в меньшей степени аспектов временно́й протяженности. Таким образом, в центре внимания оказывается присутствие [Präsenz], а не настоящее [Präsens]269.
Руниа выражает это следующим образом: «Присутствие, на мой взгляд, – это „соприкосновение“ – в буквальном или переносном смысле – с людьми, вещами, событиями и чувствами, которые сделали вас тем, кем вы являетесь». Таким образом, присутствие означает «соприкосновение с реальностью»270. Гумбрехта тоже интересует не настоящее как феномен времени, а в большей мере присутствие вещей в настоящем: «Я подразумевал и подразумеваю под присутствием то, что вещи – совершенно неизбежно – находятся дальше или ближе к нашему телу, до них можно или нельзя дотронуться и они обладают субстанциональностью»271.