В темпоральном плане настоящее распоряжается вещами не потому, что само оно имеет четкую историческую протяженность, а потому, что ему удается, выстраивая соотношения, распоряжаться определенными прошлыми и будущими (впрочем, при определенных обстоятельствах не удается). Однако это лишь заостряет вопрос о том, как проблематизировать и локализовать настоящее, которое больше не имеет ясных очертаний в воображаемом временно́м континууме, то есть не обозначает, например, времени, прожитого одним поколением. Как быть с настоящим, которое характеризуется прежде всего тем, что оно не синхронно самому себе, поскольку содержит в себе все те времена, с которыми оно одновременно взаимодействует здесь и сейчас?289

Если предположить, что понятийно-лексическое определение настоящего сопряжено со сложностями, поскольку «настоящее» подразумевает все, что существует здесь и сейчас, то это «настоящее» можно сравнить с не менее загадочным термином «действительность». Подобно тому как действительность характеризуется невыразимостью, обусловливающей все дальнейшие различия (даже – и в особенности – различие между истинным и ложным основано на действительности, в которой это различие должно быть возможно, как минимум теоретически)290, настоящее, то есть все, что сейчас существует, также становится условием дифференциации. Прежде всего, настоящее служит основой для различения прошлого и будущего. Таким образом, настоящее можно описать – так сказать, среди прочего – как действительность в ее темпоральном бытовании.

Если тем самым настоящее сближается с действительностью, аналогичным образом встает вопрос, как с этим настоящим обращаться. И, как в случае с действительностью291, я бы высказался за историзацию этого феномена. Возможно, это объясняется моей профессиональной деформацией, но мне кажется, я могу привести несколько теоретически обоснованных причин, по которым проблема времени, поставленная настоящим, может быть решена только во временно́м модусе. Историзация означает не просто описание соответствующих настоящих (которые при историзирующем подходе неизбежно множатся) в их конкретном бытовании. (Как данное настоящее расценивало себя исторически? Создало ли оно свой позитивный или скорее критический образ? Какие времена и пространства были добавлены к собственному настоящему?) Историзация настоящего должна с большей основательностью означать проблематизацию соответствующей формы, называемой настоящим, и описание ее возникновения.

«Настоящего» не существует. Все, что существует (или, по вероятности, не существует), – это доступные формы настоящих, которые позволяют обществам описывать в том числе свое бытование во времени292. Чтобы проследить все формы настоящего, недостаточно написать историю понятия «настоящее», потому что эти формы принимают весьма различные и понятийно отнюдь не однозначные очертания – по крайней мере, не всегда однозначные для нас, бросающих назад историзирующий взгляд.

Поэтому можно согласиться с точкой зрения Елены Эспозито: «Настоящее, будучи простой актуализацией изменений, не имеет длительности, необходимой для того, чтобы стать предметом исследования или обучения. По этой причине история настоящего исчезает как жанр, и все, что нам остается, – это журналистские репортажи»293. Тем самым приходится признать, что история настоящего не может быть историей определенного периода. Ведь при такой установке мало что узнаешь о настоящем как временно́й форме294. Необходимы, скорее, исторический подход, объектом которого является форма, называемая настоящим, и хроноференции, выявляемые, соответственно, в их культурной, социальной и пространственной изменчивости. Настоящее становится при таком подходе видимым как феномен различения и отношения.

Достаточно нескольких намеков, чтобы показать, как настоящее разворачивается бесконечно разнообразными способами. Эти развертывающиеся варианты касаются не только исторических событий в узком смысле, поскольку приписываются предполагаемому собирательному единичному, называемому «историей», но в конечном счете всех возможных форм соотношения времен. Ведь если принять всерьез понятие настоящего как в его самоочевидной непосредственности, так и в его предельной непостижимости, нельзя опустить ни одну из потенциальных временны́х форм, преобразующих настоящее в несинхронное себе самому, поскольку в нем всегда соприсутствует множество других времен.

Переплетение разных времен изначально предполагает «сейчас»-время, которое отсылает к другим, отсутствующим временам, возможно, даже присваивая их. Тогда можно с уверенностью сказать, что настоящее – не просто условное завершение прошлого, но, скорее, его постоянно обновляющийся исток295. Это относится и к формам памяти и воспоминания, наивные иллюзии относительно которых мы подчас утрачиваем. Представление о функционировании памяти как «хранилища» былых событий должно быть сдано в архив как пережиток, коль скоро мы имеем дело с соотношениями. То, чему нас учит повседневный опыт и что подтверждают последние исследования мозга, в темпоральном смысле может быть осмыслено только так: процесс припоминания происходит только в настоящем. Поэтому речь идет не о путешествии в прошлое посредством памяти, а о «наблюдениях над прошлым из позиции настоящего»296, когда осуществляется не что иное, как различение между прошлым и настоящим – различение, которое можно осуществить только в настоящем.

Однако во избежание недоразумений следует сразу же оговориться. Двусмысленно не только настоящее, но и любое будущее: оно не только контингентно и непредсказуемо, но в равной мере определено и уже свершилось. Ведь будущее всегда есть отчасти результат действия в настоящем, оно детерминировано, так что в будущем (по крайней мере, отчасти) можно будет принимать только те решения, которые уже приняты. И, как нетрудно догадаться, то же самое относится и к любому настоящему, чьи решения в значительной мере уже были приняты в прошлом297.