Таким образом, Геродот имеет дело с разнообразием не только в предметном плане, не только в своих этнографических описаниях лидийцев, египтян или персов, но и в методологическом плане. Возможность объяснения невероятного облика того или иного события заключена не только в одновременности здесь-и-теперь, но и в скрытом присутствии прошлого. Для Геродота историческое событие, в данном случае победа греков над персами, – это лишь открытая и очевидная сторона того, что было частично скрыто на протяжении веков. Событие разворачивает определенные области латентного, раскрывая исторически заложенные возможности, которые до этого были свернуты.

Поэтому, когда я говорю здесь о связи между латентностью и временем, или, точнее, о связи между латентным и историческим, важно помнить, что латентность становится заметной лишь со временем. Латентность всегда вне настоящего – она здесь, но незрима, наличествует, но не присутствует [vorhanden, aber nicht anwesend]. Это можно наблюдать в тех областях медицины, технологии или экономики, которые работают с различными формами латентности: ее объем – например, между нервным стимулом и реакцией – можно определить только ретроспективно213. Это в равной степени относится и к латентности как исторической категории, например при описании эпохальных связей214.

Поэтому я считаю полезным использовать понятие «имплицитное» как синоним латентного. Ведь в имплицитном как бы свернуто и сложено (лат. plicare; фр. pli – складка, сгиб) то, что постоянно наличествует, но не присутствует215. В исторической перспективе для этого явления было найдено выражение «айсберг истории»216, лишь вершина которого выдается на поверхности очевидного, а остальное скрыто под водой и существует как виртуальная или латентная история. Опираясь на понятийный аппарат Никласа Лумана, можно сказать, что это субакватическое – больше чем просто отсутствие, это «поддерживающее, несущее» отсутствие217. И несущая способность отсутствующего выражается в том, что оно формирует фундамент пока что не реализованных возможностей.

Однако речь вовсе не идет о попытке проецировать это пространство возможностей на прошлое – то есть на то время, которое, как мы склонны думать, избавлено от контингентности. Поэтому желание обнаружить латентность в прошлом заставляет по-другому взглянуть на время. Тут недостаточно рассматривать латентность во времени, нужно обратить особое внимание на латентность времени как такового. Латентное времени дает о себе знать в специфическом актуальном не-настоящем [Ungegenwärtigkeit] имплицитного, которое становится – если вообще способно стать – зримым как таковое только в ретроспективе и только в ретроспективе раскрывает свою потенцию и свои возможности.

Но если латентность в этом смысле является не-настоящей (можно также сказать: она здесь, но не теперь разделяет с нами современность и период времени, но не настоящее), она поддается описанию как место для соотнесения времен друг с другом. Тогда в настоящем можно не только тематизировать прошлое латентности и принять к сведению ее прежнее не-настоящее, постоянно вызывающее удивление, но и, прежде всего, прошедшие будущие, заключенные в латентности, могут быть актуализированы как возможности настоящего. Пристальное изучение и описание латентности дает возможность исследовать сосуществование и взаимное инфицирование времен218.