Прежде чем модализация прошлого/настоящего/будущего, включая их трансформации, властно выдвинется на первый план в оптике теории времени и прежде чем натурализация времени займет столь важное место в системах регистрации времени – несмотря на тот факт, что обе эти области имеют фундаментальное значение, – необходимо указать еще на одну перспективу. Я хотел бы аргументировать такой (исторический) подход ко времени, который не только всерьез относится к плюритемпоральности, но и отдает должное ее конкретным формам и соответствующим эффектам. Плюритемпоральность: что это означает? Конечно, не самый рискованный тезис – что социальные группы, объекты, события и т. д., по крайней мере потенциально, способны формировать собственные, весьма различные формы времени. Плюритемпоральность обозначает методологическое сомнение в сбивающей с толку идее, что мы имеем дело только с одной-единственной формой времени, которая совпадает со временем часов и календарей. Общества не живут в коконе монолитного временно́го режима, то есть они не только признают единичную форму одновременности, но и культивируют многочисленные параллельно развертывающиеся формы времени, существуя тем самым в мире множественности68.

К пониманию, что в любом настоящем [Gegenwart] сосуществует огромное количество разных форм знания времени, мы можем легко прийти, и не будучи искушенными в теоретических дебатах, если обратим внимание на виды общественного взаимодействия и противостояния. Тогда мы действительно заметим, что не все живут в одном и том же времени. Из этого можно сделать вывод, что собственное время должно быть единственно разумным и авторитетным. Это наблюдение может также вызвать у кого-то здоровую обеспокоенность и породить вопросы: откуда взялось столько разных времен, как социальным группам все еще удается координировать себя во времени и существует ли на самом деле время, которое может претендовать на роль единого времени. Это явление одновременности, то есть множественности времен в одном настоящем, будет пониматься здесь под словом «плюритемпоральность».

Однако хорошо бы продолжить исследовать эту позицию с точки зрения теории истории. Ведь если мы имеем дело с множественностью и параллельностью времен в различных человеческих и нечеловеческих системах69, то это влияет и на способы объяснения в исторической науке. Если принять эту предпосылку всерьез, то все хуже удается свести исторические процессы к однолинейным или втиснуть их в смирительные рубашки эпох. С точки зрения множественных одновременностей в одном и том же времени можно обнаружить исторические компоненты, пребывающие в обратимых, сохраняющих системность временны́х петлях, наряду с теми, что совершают необратимый скачок во времени70.

Таким образом, плюритемпоральный подход позволяет сосредоточиться на напряженном отношении между стабильностью и трансформацией в конкретной исторической ситуации, не торопясь с рациональным разрешением этого параллелизма и не сводя его к простому знаменателю. Напротив, историко-методологический взгляд должен сосредоточиться на вопросе, какое знание времени в конкретном настоящем в большей мере отличается стабильностью, а какое – изменчивостью. Более того, следует задаться вопросом не только о том, какие времена существуют параллельно друг другу, но прежде всего – в каких связях друг с другом они находятся, могут ли существовать совершенно независимо, влиять друг на друга или конкурировать, можно ли выявить иерархию в их отношениях и в какой степени исторические акторы могут переключаться между различными формами знания времени.

Следует попутно отметить, что плюритемпоральный подход – вовсе не остывший кофе историографии, который просто подогрели заново. В отличие от социологических или антропологических исследований71, подобные соображения не только редко встречаются в исторической науке, но и не исчерпываются подходами, подобными знаменитому разграничению форм исторической длительности у Броделя (включая хорошо известную longue durée). Концепция Броделя не фокусируется на множественности времен, что явно следует из его объяснений. Это заметно уже на уровне слов, поскольку Бродель говорит не об исторических временах (temps), а о различных формах длительности (durées) – точнее говоря, о темпах. Броделя очевидно интересуют не различные формы социокультурной темпорализации [Verzeitung], а разные скорости в рамках единого, процессуально организованного потока времени. Он практически онтологизирует время, когда пишет, например: «Для историка время – начало и конец всего, время одновременно математическое и творческое, хотя для некоторых это звучит странно. По отношению к человечеству оно „экзогенно“, как сказали бы экономисты. Оно толкает нас вперед, руководит нами и уносит с собой наше собственное „приватное“ время с его различными оттенками. Таково нетерпеливое мировое время»72.

Напротив, фокусировка на плюритемпоральности имеет определенные преимущества, поскольку позволяет выявить новые формы сложности, особенно в исторической репрезентации. Ведь в рамках истории времен приходится признавать, что новые представления о времени не просто заменяют старые, но гораздо чаще они их дополняют, оттесняя скорее на второй план, но едва ли заставляя исчезнуть бесследно. Поэтому история времен имеет кумулятивный характер. Исчезновение старых моделей времени происходит не потому, что их заменяют новые, лучшие, а потому, что они утрачивают свою социальную функцию. Однако нередко они продолжают существовать наряду с другими формами трактовки времени или даже смешиваются с более актуальными моделями73.

Конкретная проблема исследования и, прежде всего, практического представления в работе с плюритемпоральностью заключается в том, чтобы фактически овладеть ею. Как избежать написания обычных однолинейных историй о времени? Один из способов выдвинуть плюритемпоральность в центр внимания и тем самым сделать ее предметом исследования – сосредоточиться на практиках освоения времени.