Чтобы несколько конкретизировать эти общие рассуждения, я хотел бы рассмотреть область своего исследования, так называемое раннее Новое время, то есть европейскую историю между XV и началом XIX века61, в двух направлениях: какие формы знания времени были установлены в этот период и какие перспективы открываются исходя из этого для истории времен.

Мысль о том, что с эпохи раннего Нового времени времена изменились, может показаться тривиальной. В конце концов, общества только тем и заняты, что работают над своими временны́ми модальностями и их изменением. В большей или меньшей мере все общества постоянно занимаются подобным переустройством. Однако существует немало фактов, указывающих на то, что в эпоху раннего Нового времени произошли решающие перемены, способствовавшие возникновению темпоральных модальностей, причем таким способом, который еще не получил исчерпывающей оценки.

Стандартный ответ на вопрос, почему и каким образом раннее Новое время значимо для трансформации знания времени, заключается в том, что в так называемую эпоху Просвещения – можно сказать, наконец-то! – сформировалась модель открытого будущего и европейцы таким образом распрощались с традиционными, прежде всего религиозно обусловленными моделями времени62. Я хотел бы противопоставить этому другую гипотезу: в течение XVII века происходит явная переоценка настоящего. Это повышение роли настоящего, как следствие, привело к снижению авторитета прошлого, к историзации, которая позволила нам разрезать пуповину, связывающую нас с прежним всепоглощающим влиянием прошлого, и при этом сделала возможным формирование образа будущего. Однако эта трансформация – и это будет второй частью моей гипотезы – отнюдь не была монолитной, а сопровождалась явным разветвлением знаний о времени63.

В других отношениях раннее Новое время тоже является поворотной вехой для становления специфических форм знания времени. Чрезвычайно эффективные медиа – календарь64 и часы65 – пережили свой взлет и сформировали столь важное представление о времени, что оно не ослабевает и по сей день; спор о реформе григорианского календаря66 стал главным пунктом конфессиональных и политических разногласий; и наконец, фактор времени сыграл важную роль в контексте европейской экспансии, например, когда речь шла о конструировании лидера развития, то есть временно́го превосходства Европы над остальным миром67.

Если рассматривать время в функциональном смысле, то эпоха раннего Нового времени оказывается в центре внимания, поскольку, помимо прочего, именно здесь был дан решающий импульс натурализации времени, свидетелями и преемниками которой мы являемся и сегодня. Эту натурализацию времени во многом форсировали научные и политические усилия. Время было объективировано и стандартизировано, но при этом его инструментальный характер стал практически незаметен.

Однако я хочу не сузить представление о времени в эпоху раннего Нового времени, что было бы опрометчиво, а, скорее, раскрыть возможности его исследования в трех аспектах. Во-первых, множественность времен должна рассматриваться в рамках «плюритемпоральности» [Pluritemporalität]; во-вторых, следует учесть разнообразные повседневные способы обращения со временем, прежде чем, в-третьих, на дискурсивном уровне знания времени можно будет прояснить некоторые синтезирующие достижения.