– Соня, ну ты же понимаешь, что Алёше это нужнее! Он так давно хотел пригласить Стёпу в гости. Я их двоих-то не выдержу, а ещё ты тут с Алисой. Да и к тому же Стёпа всё-таки из Москвы приехал, и всего на две недели. Так что сегодня день мальчишек.

Соня промолчала. Было бессмысленно говорить, что Алисиных родителей они уговаривали целый месяц, чтобы те отпустили её к подруге с ночёвкой. И когда уже всё так идеально сложилось, приезжает Стёпа. Было обидно и хотелось протестовать, но она только сказала привычное:

– Да, конечно, мамочка, понимаю.

– Соня, мы сегодня не сможем тебя забрать с французского, потому что обещали Ване отвезти его на квест с друзьями. Так что напиши Марии Васильевне, что ты сегодня не сможешь прийти.

– Да, хорошо, мамочка.

– Соня, представляешь, у Алексея родительское собрание назначили в тот же день и в то же время, что и у тебя! Мне не разорваться. Хоть клонируйся. Я пойду к Лёше, а если успею, то и на твоё забегу хоть на пару минут. Ты же у меня хорошая девочка, поэтому за тебя можно не беспокоиться. А к Лёше надо сходить. Ты же понимаешь.

– Да, мамочка, понимаю.

Каждый раз, когда Соня слышала от мамы эту фразу «Ты же у меня хорошая девочка, всё понимаешь», она отвечала согласием. Даже если сначала возмущалась и протестовала.

И вот сейчас, впервые в жизни, она отказывалась понимать.

Умная, хорошая девочка Соня молча смотрела на маму и чувствовала, как в душе у неё поднимается волна протеста.

Но она так привыкла соглашаться. Она почти всегда делала то, чего от неё ждали и хотели. И ей это доставляло радость, даже если ущемляло её права. Жертвовать было приятно.

Нет, «жертвовать» – слишком злое, тяжёлое слово. Ей нравилось делать родным лучше! И зарабатывать этим их любовь.

Соня, конечно, понимала, что родители её любят, но порой ей казалось, что она в семье серединка на половинку.

Ваня – первенец. Отличник. Скоро получит золотую медаль и «пойдёт по папиным стопам».

Лёша – младшенький. Баловень. Ему многое сходит с рук. И нежелание учиться, и неважное поведение, и чрезмерная любовь к компьютерным играм.

А средний ребёнок? Он как будто незаметен. Он какой-то слишком… средний.

Хотя мама всегда говорит, что это глупости, потому что Соня – единственная девочка и помощница.

И Соня изо всех сил старалась доказать свою нужность. Была примерной дочерью. Всегда уступала, и этим беззастенчиво пользовались и родители, и братья. Это воспринималось как должное.

И сама Соня воспринимала это как должное, но сегодня…

– Соня, мне надо с тобой поговорить.

Мама посолила борщ, попробовала его и, отложив ложку, повернулась к дочери:

– Тут такое дело. Ты же знаешь, что Лёша решил со следующего месяца ходить на кикбоксинг.

Соня кивнула, не понимая, куда клонит мама.

– Так вот, там занятия четыре раза в неделю. И два из них совпадают с твоим французским и художкой. Ты же знаешь, что папа на работе, а я не могу разорваться и возить вас одновременно в два разных места. Поэтому тебе придётся выбрать что-то одно. А от одного отказаться. Надеюсь, ты понимаешь. Ты же у меня умная, хорошая девочка.

Соня молчала. Она сама не понимала, почему вдруг «жертвоприношение» не откликается в душе тайной радостью.

Может, потому, что затронуто то, что для неё действительно важно? Сколько бы она ни говорила, что будет поступать на мехмат, но в душе-то мечтала стать учительницей французского. А рисование? Да, она понимает, что вряд ли будет великим художником, но ей очень нравятся и занятия, и их группа, и учительница.

Она вспомнила, как Татьяна Павловна рассказывала про художников, которые, несмотря ни на что, шли своей дорогой.

Родители Эдуарда Мане видели в нём будущего юриста. Родители Марка Шагала мечтали, чтобы сын стал бухгалтером. Ван Гог был и пастором, как отец, и предпринимателем, как дядя, но в итоге любовь к живописи побе-дила.

Та же Софья Ковалевская пошла против всего света, чтобы стать той, кем мечтала! Ведь в те времена женщины не занимались наукой.

«Я просто хочу рисовать и заниматься французским. Заниматься тем, что мне нравится, тем, что я выбираю», – подумала Соня и, пытаясь найти хоть какой-то выход, спросила:

– А нельзя, чтобы я сама ездила? Мне всё-таки уже двенадцать.

– Нет! – мамин голос был категоричен.

Как ни убеждали её окружающие, что в общественном транспорте нет ничего опасного для детей, у мамы был какой-то пунктик по этому поводу. Ей казалось, что ребёнка обязательно украдут, заразят, вовлекут в плохую компанию.

Соне очень хотелось возразить маме, но она так долго на всё соглашалась, что сейчас было трудно подобрать слова. Так, чтобы отстоять своё и в то же время не огорчить.

Наконец-то Соня собралась с духом:

– Мам, прости, но я не хочу от чего-то отказываться!

– Софья! – мама сделала строгий голос, но в глазах читалось недоумение. – Неужели и нас не минует кризис подросткового периода?

Соня внутренне съёжилась от маминого недовольного тона, но вслух сказала:

– Мам, ну почему я должна отказываться от того, что мне нравится? Пусть Лёша отказывается. Опять я должна уступать?

– Ой, Соня, перестань строить из себя жертву, – отмахнулась мама. – Вечно ты стонешь, что тебя меньше любят.

– А что, разве не так?

– Конечно нет, не сочиняй! Может быть, тебя к психологу записать?

Мамин голос был полон сарказма, а слово «психолог» она произнесла так, словно выплюнула какую-то гадость.

Психологов она не любила после того, как сходила к одному из них один-единственный раз. Соне было тогда шесть лет, их направили перед школой, и она до сих пор помнит, как тётя спросила маму, есть ли у них какие-нибудь проблемы. А мама неразумно ответила, что Соня ревнует к младшему брату.

На что тётя-психолог сказала, что прежде всего нужно работать не с ребёнком, а с родителями.

«Вот ещё», – фыркнула тогда мама. С тех пор она искренне недолюбливает психологов.

– Брось ты это, мы с папой вас всех любим одинаково, просто Лёше нужна дисциплина. Ты же видишь, какой он разболтанный. Ничего не хочет, кроме своих дурацких игр. Так что ему просто необходим кикбоксинг и спортивный режим. А у тебя всё хорошо. Так что занимайся, например, французским, а с художкой пока повременим. Всё равно из тебя великого художника не получится. Помоги мне, пожалуйста! Порежь лук для жаркого.

Мама сунула Соне в руки нож и луковицу, а сама снова повернулась к столу, считая разговор оконченным.

Соня по инерции взяла разделочную доску, положила на неё лук и замерла над ним с ножом в руках. Мысли крутились в голове, не давая работать.

«Нет, так дело не пойдёт! Я больше не хочу быть жертвой! Я хочу настоять на своём!» – думала про себя Соня.

Так ничего и не порезав, Соня посмотрела на маму, которая, напевая, колдовала над борщом, и твёрдо сказала:

– Нет, я не согласна!

– С чем не согласна? – Мама удивлённо повернулась к дочери. Для неё вопрос был уже закрыт. И теперь все мысли крутились вокруг обеда.

– Я не хочу бросать ни французский, ни художку!

Мама всплеснула руками, забыв, что держит половник. Рубиновые капли плюхнулись на белое тело холодильника и заскользили вниз.

– Соня, ну мы же всё решили!

– Мама, это ты решила. Я хочу, чтобы ты поняла: для меня важны и французский, и художка! И… и знаешь, мехмат – это тоже не моё. Какой из меня математик? Я хочу преподавать французский! Пусть вы разочаруетесь во мне, но…

Соня замолчала, боясь, что ничего хорошего из её протеста не выйдет и сейчас мама снова всё свалит на переходный возраст.

Но мама опустила половник и молча посмотрела дочери в глаза. Этот взгляд, казалось, длился целую вечность.

Наконец она сказала:

– Знаешь, Соня, мы так привыкли, что ты всегда соглашаешься с нами. Это было удобно, но иногда меня пугала твоя безотказность. Поверь, никто всерьёз и не хотел, чтобы ты поступала на мехмат. Просто это была папина мечта. Но у тебя, конечно, должна быть своя. Неужели ты думала, что мы не поддержим тебя в твоём выборе? На самом деле я очень рада, что ты наконец-то выбрала себя. И мы обязательно что-нибудь придумаем с твоими занятиями. А теперь порежь, пожалуйста, луковицу. Но сначала дай я тебя обниму.

Мама прижала Соню к груди, поцеловала в макушку и сказала с улыбкой:

– Мы тебя очень любим. Ты же хорошая девочка, и всё понимаешь.

Соня, прижавшись к маме, потрясённо молчала. Её поразило не только то, что мама слово в слово повторила фразу Татьяны Павловны про выбор, но и то, что она сама осмелилась всё это сказать. Значит, можно выбирать себя и за это не будут меньше любить?

На кухню ворвался Лёша и тут же сунул нос в холодильник:

– Соня, можно я твоё пирожное съем?

– У тебя же своё было.

– Я его уже съел!

Лёша невинно захлопал длинными ресницами. В руках он уже держал Сонино медовое пирожное.

– Ну можно, можно? Ты же не хочешь!

Соня посмотрела на брата, который уже был уверен в её согласии, потом на маму, которая, хитро прищурившись, не сводила с неё глаз. Наконец Соня аккуратно забрала из рук растерянного брата пирожное и твёрдо ответила:

– Нет, Лёша, его я съем сама!

– Что, Лёша, съел? – засмеялась мама.

Эта фраза прозвучала так к месту, что Соня тоже рассмеялась. Лёша, признавая поражение, пожал плечами, а Соня вдруг подумала, что ей всё равно нравится делиться, просто надо делать это искренне и не забывать о себе.

Она улыбнулась брату и сказала:

– Знаешь, Лёш, а давай пополам?