Итак, отец Александр, 26-летний священник, служит в храме лейб-гвардии Кавалергардского полка.
Он, безусловно, обладает даром производить впечатление на людей, он импозантен, энергичен и весьма учен. Он, несомненно, скоро добьется известности как проповедник (хотя в Петрограде ярких проповедников немало). Он может, как Павел Флоренский, удивить мир яркими сочинениями богословско-апологетического содержания. Он может, как Георгий Гапон, стать салонным батюшкой и организатором масс. Если все будет благополучно, если тучные годы мирной жизни продлятся в России, он, наверное, займет по достоинству высокое положение в среде формирующейся православной интеллигенции.
Только время нужно, время.
Но времени Бог не дал.
Революция перевернула все.
Революция создает видимость чудотворства. Слепые вдруг массово прозревают, расслабленные выбегают на митинги, хромые идут на приступ, сухорукие поднимают знамена… И всем бескрылым кажется, что они вот-вот взлетят, что они, собственно, уже в небесах. Пройдет немного времени, и прозревшие грохнутся в яму, бывшие хромые будут расстреляны у стенки, исцеленные расслабленные спекутся в дрожащую массу перепуганных обывателей, сухие ручонки примутся писать доносы, а видимые небеса превратятся в плакат: «С чистой совестью – на свободу!» Но это – будет, будет, а будущее неведомо…
Отречение императора породило церковную смуту. Вдруг как-то обнаружилось, что Церковь Божия не имеет основания в социальном устройстве обезглавленного Российского государства. На протяжении двухсот лет венценосные особы управляли и русским православным народом, и русской церковью. Церковь – царство не от мира сего – прижилась под скипетром царей мира сего. Это было неправильно, не канонично, не так, как должно быть, но к этому привыкли. Оспаривали; высказывались против, цитируя Священное Писание; некоторые негодовали; жаждали освобождения от «вавилонского плена», строили планы церковно-государственного переустройства… Но к существующему положению дел привыкли. И вдруг… Не государь император, помазанник Божий, а какой-то думский говорун Владимир Львов, невский франт с закрученными усами, неведомо с чего назначенный Временным правительством на должность обер-прокурора Синода, оказался командиром над архиереями и всем духовенством.
Началась перекройка церковной жизни: царство не от мира сего – по образу и подобию демократии мира сего. У этого дела нашлись горячие сторонники среди церковной интеллигенции и священнослужителей. Открылось поле деятельности и для искренних церковных реформаторов, и для бойких авантюристов, и для честолюбцев, умеющих нестись в потоке и выныривать на его волнах.
Тут надобно сказать, что вопрос реформы церковно-государственных отношений и внутренней жизни Церкви стоял на повестке дня давно – по крайней мере, с 1905 года, когда в императорских манифестах и указах были провозглашены веротерпимость и свобода совести. Для выработки правил жизни в новых условиях предполагалось созвать Поместный собор Русской церкви; было учреждено Предсоборное присутствие, началось обсуждение грядущих преобразований. Церковное сообщество оживилось. Заговорили разные голоса, заварились споры, заскрипели перья ученых и публицистов. Весной 1906 года много шуму наделали две записки, опубликованные в «Церковном вестнике» от имени группы священников (впоследствии их стали называть «группа 32-х», но это условность: ни количество, ни точный поименный состав неизвестны). Речь в записках шла о том, что Русская православная церковь не участвует в жизни общества, не оказывает влияния на социально-политические процессы и потому в условиях грядущей свободы рискует потерять позиции перед иноверцами. Для лечения сей застарелой болезни выдвигалась программа: увеличить количество епископских кафедр (чтобы свой епископ был в каждом городе); епископов избирать на собраниях духовенства и мирян; регулярно проводить областные и Поместные соборы, формируемые тоже путем выборов, предоставить мирянам право участвовать в управлении… Все с опорой на опыт церковной истории, на правила и каноны Древней Церкви. В общем, программа как программа, не хуже других. У нее были различные достоинства и один маленький недостаток: жизнь Церкви, таинственного тела Христова, предполагалось подстроить под законы общества. Выборы, народолюбие, права… Очень современно. Обновляется общество – обновись и Церковь!
Авторы программы назвали свое сообщество «Братством ревнителей церковного обновления». Так в 1906 году родилось слово: «обновленцы».
Однако ж не содержание записок, а тот факт, что приходское духовенство, доселе безмолвное, вдруг заговорило, взволновал и реформаторов, и консерваторов. Последние, по-видимому, взволновались больше. Под их давлением осторожный государь повелел отложить Собор. Сейчас не время. А когда время? Да и придет ли?
Помните? «И Дух, и Невеста говорят: прииди!»
Совершилась революция. И народолюбцы из Временного правительства в поисках соположенных им церковных сил обратились к обновленцам.
Вообще-то Временное правительство, состоявшее по большей части из людей религиозно тусклых, либералов и социалистов (замеченных и в масонских ложах), с наибольшим удовольствием забыло бы о существовании Церкви вообще. Но 130 миллионов православных, оказавшихся под их властью… С этим надо что-то делать.
И вот в марте 1917 года при покровительстве и, видимо, с санкции Владимира Львова (не путать с министром-председателем Евгением Львовым!) создается организация с громким и несколько странным названием: Всероссийский союз демократического духовенства и мирян. («Демократическое духовенство». Значит, бывает «аристократическое», «монархическое», «республиканское», «бюрократическое» духовенство? Почему тогда не быть и «анархическому», и «террористическому» духовенству?) Среди организаторов – кое-кто из «группы 32-х» и сочувствующие им, все – уважаемые священники: Иоанн Егоров, Александр Рождественский, Михаил Попов, его однофамилец Дмитрий Попов (депутат Думы). Секретарь Союза – их молодой протеже священник Александр Введенский.
Внезапный и стремительный взлет.
Еще пару недель назад он – один из многих амбициозных столичных батюшек. Теперь – свой человек в обер-прокурорском доме на Литейном, 62 (заседания Союза вскоре переместились на казенную квартиру Львова). Его знают в правительстве. Он выступает на митингах, в столице и на фронте (в столице, правда, куда охотнее и чаще, чем на фронте). Его проповеди быстро входят в моду.
Подчиняя свой смятенный дух судорожному дыханию времени, Александр Введенский увлекся радикальным социализмом и даже анархизмом. До марта 1917-го непричастный ни к каким партиям, к осени того же года он уже проповедует самые радикальные революционные идеи, вводя их, как инъекцию, в плоть Христова учения.
Из статьи Введенского «Анархизм и религия»:
«…Христианство утверждает бесконечную ценность человеческой личности, как и анархизм. Но оно никогда не скажет: „Как можно больше динамиту!“ Оно выведет другое требование: „Как можно больше любви!“ Любовь – пусть это будет тот динамит, который взорвет всю неправду социальной действительности! Любовь – пусть это будет тот огонь, в котором сгорит все, мешающее подлинной, поистине божественной, свободе человека! Тогда на земле не только будут царить … справедливость и свобода, … но будет прямо рай. И анархизм, – поскольку он есть, в лице своих благороднейших представителей, пламенный протест против нынешнего социального – прежде всего, а потом и морального, угнетения человека, – должен всегда помнить, что только христианство даст ему незыблемый фундамент для его высоких требований. Но методы Нечаева, методы „Вора“ и т. д. должны быть не только брошены, но бесповоротно, решительно, со всей мыслимой силой осуждены. … Не динамит, но любовь. Любовь со Христом. Такая любовь сделает большее дело, чем самая большая доза динамита: такая любовь сделает все»[264].
Введенский вдохновенен, слова его благородны… – и нам давно знакомы. Как Савинков, он измеряет любовь килограммами динамита, как Блок видит Христа впереди шагающих переустроителей мира, как Лопатин[265] воюет с наследием Нечаева. Но Лопатин иссох в послетюремной свободе и вскоре увидит над своим смертным одром обновленное мурло нечаевщины. Но Савинков сгорит в динамитном огне, утащив за собой тех, кого наделял любовью. Но Блок, узрев за красными флагами Христа, задохнется от невозможности дышать воздухом революции.
Что же ждет отца Александра? К чему он так неудержимо стремится?
Да вот же, написано: «Тогда на земле… будет прямо рай».
Но рай на земле – обман, искушение, отвергнутое Христом, и стремление к нему – стремление к гибели.
Несозревшая ягода кисла. Недостойное счастье – несчастье. Блаженные блаженны в Царстве Небесном, а не в земном. В земном – все неполно, недоделано, изменчиво и неспело. Съешь неспелый плод – отравишься.
Когда Введенский писал о христианской любви, взрывающей Бастилию социального зла, любезный ему анархо-коммунистический рай уже готов был обернуться адом. Дьявольские рожи высовывались то там, то сям из-за расписного занавеса «Великой бескровной революции».