Вера, спасение, Церковь

«Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут»[259]. Грех Адама есть грех всех людей. Поэтому невозможно спастись в одиночку. Спасение – в новом человеческом воссоединении, во Христе умершем и воскресшем. И как всякий человек одновременно духовен и телесен, так и спасение достигается через духовное и телесное воссоединение: в евхаристии, в церковном причащении Христу через принятие великой тайны – вкушение плоти и крови Христа Иисуса. Вера непременно ведет человека в Церковь и приводит к евхаристии, к Тайной вечере Господней, той самой, которая описана в Евангелии.

Церковь есть воссоздание единства: прошлого с настоящим и будущим, мира с человеком, человека с людьми, людей с Богом – во Христе.

Спасения нет вне Церкви. Но это не значит, что кто-нибудь знает, кто спасен, а кто не спасен.

Где границы Церкви?

Их нет, как нет границы пути. Есть начало и конец. Шаг в сторону не приравнивается к побегу.

Церковь сама по себе есть путь спасения. Поэтому фраза «Спасения нет вне Церкви» верна, как всякая тавтология.

Но нет иного критерия принадлежности к Церкви, кроме веры.

Именно исторический опыт русского православия в XX веке учит тому, что нет иного критерия, кроме веры.

Когда одни иерархи были расстреляны, другие бежали, а третьи пошли на поклон к безбожной и человекоубийственной власти, как можно было понять, где истинная иерархия? Когда сквозь русскую Церковь как молнии прошли расколы, и предстоятели в Москве и Карловцах, Москве и Ленинграде, в Донском и Даниловом монастырях Москвы запрещали друг друга в служении, как можно было знать, где истинная Церковь?

Когда крестить детей стало опасно – порой даже до смерти, своей и близких – и верующие стали крестить втайне, бывало, и без священника, не зная обряда, не ведая нужных молитвословий, по памяти, по внушению сердца, – как можно было понять, какое крещение истинное? И был ли ты крещен истинным крещением?

Когда в среду духовенства и активных мирян были внедрены осведомители и провокаторы, когда, идя на исповедь, верующий не знал, кто таков человек, говорящий ему: «Се бо Господь зде с нами невидимо стоит», – пастырь, полагающий душу свою за овцы, или Иуда; когда слова, сказанные втайне на исповеди, могли стать кирпичиками следственных дел, орудием очередного человекоубийства, – как можно было с чистым сердцем приступать к чаше, к единению всех верных в причастии Таин Господних?

Когда в стране, на ее громадных пространствах, одновременно с введением свирепого паспортного режима, было уничтожено до 95 % приходских храмов, и когда миллионы православных оказались физически лишены возможности хотя бы раз в несколько лет, хотя бы в последний раз в жизни исповедаться и причаститься, – как можно было оставаться уверенным, что ты еще в Церкви, что не отпал от Нее?

И когда каждое внутрицерковное решение – от патриархии до приходов – вступало в силу лишь будучи проштамповано советским служащим из Комитета – как можно было быть уверенным, что идя в дом Божий, ты будешь служить Богу, а не махинациям безбожной власти?

Во все эти годы принадлежность к Церкви истинной, к Церкви Христовой не определялась в полной мере никакими формальными критериями, никакими внешними признаками, даже никакими видимыми миру действиями, а только собственным внутренним состоянием – верой.

Верую, потому что люблю Христа.

Верую, потому что противостою миру.

Верую, потому что не могу не веровать.

И в силу этой моей веры я в Церкви. (Такова правда советского времени.)

Но вера – по слову апостола Павла, «уверенность в невидимом» – не дает человеку уверенности в видимом мире, уверенности житейской. Наоборот, именно истинная вера, задавая высший, но не выразимый в словах и действиях критерий истины, заставляет человека постоянно сомневаться во всех малых, временных, неустойчивых правдах и неправдах меняющегося мира.

Верую, и потому сомневаюсь.

И в силу этого нет возможности, придя в Церковь, и даже соблюдя правила ее, сказать себе: «Я в Церкви, я спасен!»

Вера, которая в человеке от Бога, неминуемо приведет человека в Церковь, к евхаристии, к причащению тайн тела и крови Христовых. Причащение – дверь спасения.

Вера равно жизнь. Вера равно молитва

Кто я такой, чтобы говорить о вере и о Боге? Я никто и ничтожен, но я верую, и вера дает мне возможность говорить.

Апостол Павел про Авраама: «Он, сверх надежды, поверил с надеждой, через что сделался отцом многих народов»[260].

То есть надежда была и до Авраамовой веры, надежда была у человеков всегда… И эта надежда вела человеков к погибели. Убегая от архангелова меча, Адам и Ева надеялись на возвращение в рай. Совершая убийство брата, Каин надеялся, что Бог не заметит преступления, или, по крайней мере, не придаст ему большого значения. Надежда – когда она сама по себе живет в душе человека – имеет две стороны, две спутницы: самонадеянность и слабость. Я плох, я несовершенен, я негодяй, я ничтожество – но я же хороший, сам собой любимый, так кто же посмеет нанести мне последний удар? Я – такой – буду всегда, Бог смирится со мной, я на это надеюсь. Такую надежду ничем не вытравишь из души, потому что всякая душа любит себя и находит себе оправдание. Но эта же надежда отнимает силы действовать, бороться с тем злом, которое царит и внутри человека, и во внешнем мире.

Надежда без веры заставляет примириться со злом.

Надежда без веры ведет к смерти.

Но – «Авраам поверил с надеждой». Когда надежда дается как продолжение веры, она превращается в несокрушимую силу.

Мне плохо. У меня нет служения и денег. Все, что ценно и важно для меня, подвергается посмеянию и унижению от окружающих меня людей. Меня бросили домашние и предали друзья. Я оторван от своих детей[261]. Мне кругом все чужие и я для всех чужой. Мир холоден вокруг, а впереди холодная немощь и ледяная смерть. И смерть, которой не миную, есть самое страшное, больное, унизительное, нестерпимое, такое нестерпимое, что и словами этого не скажешь.

Света нет, пути нет, тепла нет, всюду пустота и осознание уходящей, исчезающей, теряющейся жизни. Драгоценной жизни.

Передо мной на столе икона. Я смотрю в лик Спасителя. Чудная это икона, лик Света. И у меня есть вера. Во мне вера и я в вере. Вера, собственно – это и есть я.

От меня можно отщипывать по кусочку – душу и тело. Меня можно избить, унизить, замучить, разбить на тысячу частей – и вот, в одной из этих частиц сохранится необъятная жизнь, жажда жизни. Эта частичка, как бы жалка она ни была – неуничтожима. В ней светит свет, и свет этот вберет в себя мир, и восстановит меня, и возродит. Вы убивали, резали, разбивали меня на куски – и ничего у вас не вышло! Нате! Вот я, снова живой, целый, вечный! И дети мои придут ко мне, и любимые мои со мной воссоединятся, и радость наша будет так велика и вечна, что не вместится в словах.

Вот это и называется – поверить с надеждой.

Верой Авраам и Сара родили сына Исаака, когда быть этого с ними уже не могло. Верой они только и жили, когда три ангела пришли сообщить о будущем чуде. Но услышать ангелов они смогли, потому что в ушах их (и в душах их) пряталась надежда. Будет так, как не может быть по закону жизни, но как должно быть по вере.

Истинная надежда – это вера, достигшая бесконечности во времени.

Поэтому вера есть осуществление ожидаемого. Не мечты, не настроение ума, не набор философских теорем и вероучительных формул, а осуществление. Не было, но стало так. Вот оно, потрогай. Вложи персты.

Вера – абсолютная форма бытия, не зависящая от времени и расстояния. Потому она и делает человека бессмертным, что не зависит от времени, расстояния и прочих условий и соединяет мир с Богом через человека.

Вера – состояние, и духовное, и физическое, общее человеку и Богу.

Поэтому живая вера есть постоянная молитва.

Я знаю, и знаю точно, что о чем бы в молитве ни попросил человек Бога, все получит, если молитва его – с верой и смирением.

Потому что молитва – лишь на малую долю слова, а во всей своей сути – способ существования, единственный, ведущий к умножению жизни, света, истины и любви, единственный возможный. Только молитвой и живет человек. Вне молитвы – все смерть в разных ее фазах.

Вера и дело

Не может произойти спасение ни от каких дел человеческих, потому что все дела – порождение воли человеческой, той воли, которая первым своим актом, еще в первозданном раю, отвергла веру, обманула доверие, выбрала запретный плод. Совершила предательство. Родила в мир грех, а грехом – смерть. Не может эта воля от смерти спасти, как вытащить себя за косу из болота. Никакие самые распрекрасные дела не спасут от смерти, вечной и безысходной.

Человек может все, кроме двух вещей. Человек не может изменить прошлое. Человек не может знать будущее. Человек поэтому не может уничтожить грех, совершенный Адамом, как и каждое самое малое зло, совершенное им самим. И человек не может знать, что он будет спасен в свете вечной радости.

Бог может все. Он знает будущее, ибо творит его. Он может сделать бывшее небывшим, ибо прошлое – в Его руке, как горсть глины. Он пишет, и Он стирает написанное. Только Его воля уничтожает совершенный человеком грех – обращает в ничто. И вот оно: то, чего не может быть – спасение. Спасение человека от самого себя, от всего смертоносного, им, человеком, сделанного, задуманного, подуманного. Принять благодать спасения, услышать волю Бога можно только верой. Поэтому спасение – по вере, а не от дел; выслужить спасение невозможно.

Но вера не умонастроение, не образ мыслей. Вера – это весь человек, вторая, обновленная и спасенная природа человеческая. В человеке теперь две природы – спасенная и проклятая. Природа веры и природа без веры. Все действия человека – либо дела его веры, либо дела его безверия.

Вера – жизнь, безверие – смерть.

Все дела человеческие – дела вечной жизни или дела вечной погибели.

Без дел вера мертва: ее нет.

Но то, что кажется добрым и хорошим среди людей – таково ли оно для Бога? Кто может знать это? Добро – то, что соответствует замыслу Божию о мире; зло – то, что стремится разрушить задуманное Богом, обратить бытие в небытие. Кто кроме Бога может решить, что служит его замыслу? Поэтому дела веры – не те, которые заслуживают одобрения людского, а те, которые вдвинуты в волю человека Богом, вдунуты Духом Его, приняты волей человека и совершены.

Поэтому свят равноапостольный император Константин, виновник гибели жены, сына и многих тысяч других людей. За грехи свои он дает ответ Богу. Но в главном он смог принять волю Божию и выполнить ее. Он открыл путь свету Христову в темный лабиринт людского зла и безумия, именуемого «государством». Им государство впервые освятилось. И потому перед вечным судом грехи его не вменились – были стерты, как небывшие. И когда мы умрем и явимся перед Престолом, и увидим все таким, каким все является по высшей истине, то узнаем, что не было убийства Криспа и Фаусты[262], не было измен и вероломств, что все грехи отпадают, как излеченные коросты. И остается человек в его первозданной чистоте. Дела его были делами веры.

Поэтому свят Симеон Столпник, отвергнувший плачущую мать, и Александр Невский, без пощады казнивший новгородцев, и равноапостольный Владимир, завоеватель и многоженец. Но свят и Николай Мирликийский, приносящий тайком подарки детям бедняков, и Сергий Радонежский, делящийся одеждой с нищим, а куском хлеба – с медведем. У всех у них главные дела были те, что вложены, втиснуты в сердце Духом Святым: дела веры.

И главное дело веры – покаяние. От него все остальные, и без него не может совершиться ничто истинное.

Покаяние – дело веры, в котором воля человека соединяется с волей Бога, отдает себя воле Бога. Покаяние отменяет совершенный грех: действие Божье входит в человека и делает бывшее небывшим. Вхождением Божьим покаяние изменяет самую природу человека. Покаяние – начало всякого воссоединения человека с Богом, начало всякой молитвы.

Оправдание

«Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» Действительно, приблизилось: оно уже тут!

Страшный суд не где-то там, вдали, темной фреской на западной стене храма. Он уже идет, он здесь, передо мной, и я перед ним. Здесь и сейчас решается дело моего спасения – бесповоротно. И ужас мой оттого, что я не могу спастись – так же, как не могу взлететь, не могу перепрыгнуть море, не могу вынуть из себя свою душу.

Не протиснуться в узкие двери, не сделаться тьме светом: несовершенство мое!

Глаз вырвать, руку отсечь – страшно, больно – но могу, а спасти себя не могу.

Что бы я ни делал, что бы ни кричал на этом суде – ни дела, ни крики не спасут меня. Я сам осудил себя – слабостью своей, бессилием, неволием перед смертью. Смерть, увы, не небытие: она – вечная погибель. Замкнется миг – и я останусь в вечности смерти, в последнем мучении и страхе – навсегда.

И еще больший ужас оттого, что я не могу спастись в одиночку. Грехи всех людей мира, от Адама до нынешних миллиардов – на мне и во мне. Все мы-они в Адаме согрешили, все мегатонны людских грехов висят на мне, тянут меня-нас в черную бездну. И каждый мой грех убивает других людей. Моих близких. Мою мать, моего сына, мою дочь. Каждый мой грех – наша общая смерть; каждый их грех – удар молота по мне, тонущему. И я понимаю, что спастись мы можем только все вместе – с Адамом, с отцом моим, с мамой, с детьми моими, со всеми миллиардами. Потому что мы – одно. И это – невозможно.

И вот тогда одно – молитва.

Ты, Христе Боже, можешь все, и Ты – только! – можешь меня спасти. Спаси меня и их!

Вся молитва – в этом:

исток молитвы – ужас погибели;

суть молитвы – люблю Тебя!;

цель молитвы – чудо спасения.

Молитва – сок жизни, как кровь в человеческом теле. Все живое живет молитвой. Я жив, пока вижу Спасителя и Творца. Я вижу Его молитвой.

Святой – это тот, кто все претерпел, и все перестрадал, и все преодолел, для того, чтобы видеть Бога.

«Слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь»[263].

(На этом рукопись обрывается.)