В императорской России религиозная принадлежность записывалась в паспорт. Все православные обязаны были раз в год исповедаться и причащаться. В армии таинства сии совершались в Великий четверг перед Пасхой; солдаты и офицеры чуть ли не строем шли к полковому батюшке и на литургию. За гражданским населением уследить было труднее, даже и при том, что о совершении таинств выдавалась соответствующая справка. По сведениям Святейшего Синода, количество православных (по паспорту), уклоняющихся от исповеди, росло с каждым годом, достигая на некоторых приходах половины и даже двух третей зарегистрированных прихожан.

Временное правительство отменило духовную обязаловку. (И правильно сделало; это – одно из немногих разумных решений Временного правительства. Хлеб духовный нельзя насильно впихивать в неголодные рты.) Пасха в том году предстояла ранняя: 2 апреля. 30 марта, в Великий четверг, в казармах перед церквами и на фронтовых позициях возле походных алтарей впервые не видно было длинных очередей. Из всех православных военнослужащих исповедаться и причаститься пришли лишь 10 процентов. Один из десяти. Сто из тысячи.

А остальные?

Христос сказал: «Ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь во Мне пребывает, и Я в нем»; «Я – хлеб живый, сшедший с небес, ядущий сей хлеб будет жить вовек»[266].

Стало быть, остальные 90 процентов не захотели жить вовек. От предложенного Христом – от вечной жизни – отказались. Значит, что выбрали? Жизнь временную? То есть в итоге – смерть?

Ну, кто-то, конечно, (и многие) поступили так по неведению, по лени, под влиянием революционной моды. Но тенденция налицо: миллионы вооруженных мужчин выбирают смерть.

Так осуществились первые свободные выборы в свободной стране. Подавляющее большинство – против Бога и за диавола.

Совсем немного пройдет времени – и они кинутся с остервенением выполнять программу диавола: убивать друг друга и сами себя, жечь усадьбы, рушить храмы, грабить дворцы, вытаптывать и выжигать поля, бить фонари и разламывать мостовые…

Но это – еще будет.

В августе 1917-го в Москве начал работать Поместный собор Русской церкви. Собор был созван не по воле Временного правительства (оно поморщилось, но стерпело), однако выборы его участников проходили вполне демократически, в духе времени, хотя и осторожно, по многоступенчатой системе. К выборным членам присоединились члены по должности (главным образом епархиальные архиереи). Всего по списку 564 человека: 80 архиереев, 165 представителей белого духовенства, 20 человек от монастырского монашества, 299 мирян. Представители Союза демократического духовенства были на Соборе, но Введенский в их число не попал: молод еще. Первый среди первейших вопросов – о высшем церковном управлении. Восстанавливать ли патриаршество? Соратники Введенского против: патриаршая власть – порождение монархии; в наши республиканские времена церковное управление должно быть коллегиальным. Однако большинство Собора считало необходимым возродить упраздненный Петром I сан главы русской церковной иерархии. Дискуссия развернулась бурная, долгая. Пока спорили, совершилась драма Корниловской диктатуры, сменился состав Временного правительства, в Петрограде большевистский Петросовет полным ходом готовил захват власти. 25 октября в столице совершился переворот. В Москве набухало свинцом и кровью вооруженное противостояние сторонников и противников Советов. 27 октября начались бои, кровь хлынула.

28 октября вопрос о патриаршестве был вынесен на голосование.

Из стенограммы заседаний Собора 28 октября 1917 года (по всей Москве идет стрельба, происходят боестолкновения).

«Председатель [митрополит Московский Тихон]: Нет нужды, возлюбленные отцы и братия, подробно говорить о том, что ныне совершается перед нашими глазами. Могу только сказать, что в настоящее время сбываются слова возлюбленного нашего Спасителя: наступят брани, восстанет брат на брата, родители на чад и чада на родителей. Наступило время, когда можно сказать: горы, падите на нас, и холмы, покройте нас. …

Протоиерей П. Н. Лахостский: … Жизнь идет так скоро, события развиваются так быстро, что мы должны измерять даже важнейшие из них не месяцами и днями, а часами и минутами. … Мое предложение – прекратить прения и голосовать ту формулу, которая выработана после многих трудов Отделом о высшем церковном управлении. …

Председатель: Ставлю на голосование предложение, которое поступило за подписью более чем 60 членов Собора»[267].

«Председатель: Итак, все четыре положения [о патриаршестве] приняты …. Призываю Собор принести Господу Богу благодарение.

Собор воспевает Великое славословие»[268].

30 октября (перестрелки продолжаются; сотни убитых и раненых, юнкера сдаются красным солдатам) был составлен первичный список кандидатов в патриархи. 31 октября из этого списка путем поэтапного голосования избраны трое: митрополит Харьковский Антоний (Храповицкий), архиепископ Новгородский Арсений (Стадницкий) и митрополит Московский Тихон (Беллавин). Итоги голосования были оглашены около трех часов пополудни. В это время далеко от Москвы, на краю аэродрома в Царском Селе, земля уже багровела запекшейся кровью. Тело убитого красными солдатами священника Иоанна Кочурова лежало неубранным. С этой бессудной расправы началось гонение, какого христианский мир не знал со времен императора Диоклетиана. Первая строка в бесконечном списке новомучеников Русской церкви была заполнена. Члены Собора об этом еще не знали.

5 ноября (в Москве поутихло, но семена смуты разлетаются по всей стране) литургия в Успенском соборе Московского Кремля совершалась при огромном стечении православного народа. На престол был водружен ковчежец с тремя жребиями. По окончании литургии двое пресвитеров подвели к престолу старца Зосимовой пустыни, слепого схимонаха Алексия. Схимонах, помолившись, вынул из стоящего на престоле ковчежца один жребий и передал его митрополиту Киевскому Владимиру. Выйдя на амвон, митрополит Владимир провозгласил:

– Тихон, митрополит Московский и Коломенский!

Воля Божья совершилась: при начале времен страшных, буйных, злобных, кровавых во главе Русской церкви стал человек великой тишины и доброты – Тихон. Окажись на его месте кто-либо наделенный чуть большим честолюбием и горячностью, чуть меньшим смирением и терпимостью – и Церкви Христовой не выжить бы в Советской России. Даже от его фотографий исходит излучение доброты и любви. Как будто бы это о нем слова Введенского: «Такая любовь сделает большее дело, чем самая большая доза динамита: такая любовь сделает все».

Именно против патриарха Тихона (не сейчас, потом, почуя благоприятный момент) направит Введенский всю свою энергию, весь свой талант, всю страсть своей раздвоенной и неугомонной души.

Впоследствии он будет говорить трепетно внимающему ему юноше Левитину: «Я шел в Церковь с твердым намерением сокрушить казенную церковь, взорвать ее изнутри»[269]. (Чем взорвать? Каким динамитом?)

Соборному решению об избрании патриарха (принятому, к тому же, безукоризненно демократическим путем) он и его соратники не думали покориться. Но их было ничтожно мало. Православный народ принял патриарха. Голоса нескольких десятков своевольных попов и недовольных интеллигентов не могли быть услышаны на фоне общенародного одобрительного гула.

Так было поначалу. Так казалось.

Никто не знал, что готовится в ближайшем будущем. Где дно той пропасти, в которую падает Россия.

Не знал никто, что у этой пропасти нет дна.

За убийством отца Иоанна Кочурова последуют новые жертвоприношения, и число их умножится, как умножаются капли начинающегося ливня.

19 января 1918 года в Александро-Невской лавре солдатским выстрелом в лицо смертельно ранен протоиерей Петр Скипетров.

25 января в Киеве убит то ли красногвардейцами, то ли бандитами митрополит Киевский и Галицкий Владимир (тот самый, что служил литургию в день избрания патриарха).

22 февраля того же года в городе Солигаличе Костромской губернии какими-то красными (по свидетельству очевидцев, матросами, прибывшими из Петрограда) расстреляны настоятель городского собора Иосиф Смирнов, священник Владимир Ильинский, дьякон Иоанн Касторский, смотритель духовного училища Иван Перебаскин и вместе с ними семнадцать мирян.

В марте того же года священник станицы Барсуковской (на Кубани) Григорий Златорунский убит за то, что служил молебен об избавлении от красных. Ту же участь разделили священники станиц Должанской и Новощербиновской Иоанн Краснов и Алексий Малютинский.

Несколькими месяцами позже священник станицы Владимирской Александр Подольский зарублен за то, что служил молебен перед выступлением своих прихожан-казаков против красных. Прихожанин, застигнутый при попытке тайно предать его тело земле, был зарублен также.

В Петрограде первой же судорогой красного террора погублен настоятель Казанского собора Философ Орнатский с сыновьями Николаем и Борисом и бывший царский духовник (смотри Вступление) протоиерей Александр Васильев.

30 сентября 1918 года близ Сольвычегодска на островке посреди реки Вычегды чекистами расстреляны: архимандрит Сольвычегодского монастыря Феодосий (Соболев), архимандрит Коряжемского монастыря Павел (Моисеев), иеромонахи этого же монастыря Никодим (Щапков), Серафим (Кулаков) и мирянин Павел Ганичев.

Осенью 1918 года в селе Дегтяном Спасского уезда Рязанской губернии расстрелян священник Павел Алфеев и с ним несколько прихожан.

Той же осенью в той же губернии на берегу реки Цны расстрелян священник села Агломазова Николай Пробатов и еще двенадцать человек…

Пора остановиться. Мы выбрали несколько фактов из множества. Список бессудных убийств православных священнослужителей и мирян, совершенных за один только год – после смерти отца Иоанна Кочурова, – растянулся бы на десятки страниц. Впрочем, списка такого нет, ибо убитых никто не считал. И это было только начало.

Врата адовы распахнулись перед Церковью Христовой.