Среди того, что надо разрушить, – армия. Наркомпоморде Дыбенко и главковерх Крыленко занялись этим со всем революционным энтузиазмом. А война не закончена, мир не подписан. В декабре начались мирные переговоры в Бресте; во главе советской делегации еще один убежденный разрушитель – Троцкий. Переговоры – разговор глухих. Где уж немецким генералам и дипломатам понять логику раздувателей мирового пожара революции! Тупик, немцы теряют терпение. Советам удалось добиться перерыва в переговорах: Учредительное собрание откроется в январе, оно решит, что делать.
В день открытия Учредилки матрос-нарком Дыбенко митингует с «братишками»; он и приказал стрелять в демонстрацию сторонников «всенародно избранного» на углу Литейного и Захарьевской (если, конечно, черно-красной толпе вооруженных матросов-анархистов кто-то что-то мог приказывать). О том, как решилась участь Учредительного собрания, мы уже знаем. Ультимативное требование к депутатам – разойтись! – огласил анархист Анатолий Железняков; но в своих мемуарах Дыбенко с гордостью утверждает, что приказ о разгоне «всенародного форума» Железнякову отдал он. И с не меньшей гордостью добавляет: против воли Ленина. Последнее показательно: не глава правительства, не лидер партии большевиков распоряжался в стране, в столице, в парламенте, а толпа матросов во главе с широкоплечим Дыбенко.
Из стенограммы заседания Учредительного собрания. 5 января, около семи часов вечера:
«Председатель (Чернов). Слово по вопросу о порядке дня имеет Дыбенко.
Дыбенко. Граждане, я обращаюсь к истинным представителям пролетариата, которые сами до предложения гражданина Чернова, который предло¬жил почтить память всех тех, которые пали в промежуток революции, – мы, товарищи, все матросы Балтийского флота, которые первые подняли знамя восстания, пролетарской революции, которые погибали на баррикадах, которые погибали в волнах Балтийского моря и призывали к восстанию весь пролетариат, в тот момент, когда из одного лагеря с Черновым и подобным им г. Керенским присылали нам проклятия, мы посылаем тем проклятия и заявляем, что тому учреждению, которое ставит нас, матросов, вместе с корниловцами, вместе с Керенским, с Савинковым, Филоненко, мы посылаем проклятия и заявляем, мы признаем только советскую власть; за советскую власть наши штыки, наше оружие, а все остальное – мы против них, долой их! (Рукоплескания слева. Голос слева: Да здравствует Балтийский флот!)
Председатель. Покорнейше просил бы говорить все-таки к порядку дня и не нарушать течения собрания заявлениями, не относящимися к тому, что мы сейчас обсуждаем»[200].
Образец ораторского стиля и логики народного комиссара Дыбенко. Бессвязные выкрики, наполненные проклятиями и враньем. (Кто погибал на баррикадах? На каких баррикадах? Кто делал это в волнах Балтийского моря? Уж, во всяком случае, не Дыбенко.) Под крышей, за столом, в зале – это не годится, и только «нарушает течение собрания». Но на улице, на митинге, перед вооруженной массой нелепые слова обретают страшную действенную силу.
А тем временем армия стремительно таяла, превращаясь в нечто жуткое и неуправляемое. Бывший генерал-майор (чины упразднены советской властью) Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, брат секретаря Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича, назначенный по причине такого родства начальником штаба рушившейся армии, доносил Ленину 4 января из Могилева: «Многие участки фронта совершенно оставлены частями и никем не охраняются… Части не желают выдвигаться вперед… Корпусные и дивизионные склады не охраняются. Имущество гибнет… У громадного большинства солдат одно желание – уйти в тыл… Артиллерия к передвижению не способна. Всюду падеж лошадей… [Колючая] проволока снимается для облегчения братания и торговли… Массовое дезертирство, недовольство, эксцессы…» 8 января: «Общее состояние войск таково, что ни на какое сопротивление в случае наступления противника рассчитывать нельзя»[201]. Вопли генерала удачно дополняются дневниковой записью племянника Коллонтай, четырнадцатилетнего Жени Мравинского, 16 января: «Ужас что творится!.. Солдаты на фронте продают австрийцам за 200 рублей орудия и за бутылку рома пулемет!»[202]
(В том же дневнике Женя Мравинский запишет 22 января: «Утром стало известно, что грабили церковь?! На Сенной убили батюшку»[203]. Это уже были дела, близко лежащие к сфере действий его родной тетки. Впрочем, она сама, в отличие от дыбенковских братков, в убийствах участия не принимала.)
Через полтора месяца Бонч-Бруевича отозвали из разваливающейся Ставки. О поездке из Могилева в Петроград он вспоминал впоследствии: «До сих пор для меня остается загадкой, как мы, несколько генералов и офицеров, оставшихся от ликвидированной Ставки, проскочили в столицу! Наш поезд шел через Оршу, Витебск, Новосокольники, пересекая с юга на север весь тыл действующей армии, по которому лавиной катились бросившие фронт и пробиравшиеся домой солдаты. Сметая на своем пути все, что могло ей мешать, лавина эта, наперерез нам, двигалась по путям, ведущим с фронта во внутренние губернии России»[204].
При таковых обстоятельствах возобновленные было мирные переговоры оборвались. На немецкий ультиматум Троцкий ответил: «Мир не подписываем, войну не ведем, армию демобилизуем». 18 февраля германские войска двинулись вперед. Сопротивления не было.
Немцы заняли Псков. В Петрограде создан Комитет обороны. Появились сведения о движении немцев на Ревель и Нарву, о появлении их передовых частей чуть ли не под Гатчиной. 22 февраля в газетах напечатано отчаянное воззвание Совнаркома «Социалистическое отечество в опасности». В тот же день Ленин, поручая Бонч-Бруевичу разработать план обороны, сказал: «Войск у нас нет. Никаких». Оставалось одно: быстро сколачивать вооруженные отряды из рабочих и по мере формирования посылать их на наиболее угрожаемое направление – под Нарву. Из них в два дня был сляпан Северный фронт; командовать им отправили бывшего генерал-лейтенанта Дмитрия Павловича Парского.
Дыбенко мчится в Гельсингфорс – собирать «братишек» на войну. На главной базе разваливающегося флота уже вовсю хозяйничали анархисты, взявшие под контроль и Центробалт. Из анархической и жутковатой матросской массы Дыбенко собрал отряд в полторы тысячи человек. С ним прибыл на так называемый фронт.
Из мемуаров М. Д. Бонч-Бруевича:
«Отряд Дыбенко был переполнен подозрительными „братишками“ и не внушал мне доверия; достаточно было глянуть на эту матросскую вольницу с нашитыми на широченные клеши перламутровыми пуговичками, с разухабистыми манерами, чтобы понять, что они драться с регулярными немецкими частями не смогут. И уж никак нельзя было предположить, что такая „братва“ будет выполнять приказы „царского генерала“ Парского»[205].
Генералы пытались избавиться от отряда Дыбенко; не тут-то было: наркомвоенмор добился отправки на передовую да еще и полной независимости от командующего фронтом. По пути, где-то западнее станции Ямбург (ныне Кингисепп), обнаружили на путях несколько цистерн спирта. Тут вспомнили: у братишки-командира, у Павлушки, завтра день рождения. Грех не отметить. Цистерны как раз хватило на отряд. Поутру с нестройным пением зашагали вперед и наткнулись на арьергард немцев, отступавших к Нарве. Пошли в атаку вдоль железнодорожного полотна, по глубокому снегу, крича и беспорядочно стреляя. Тут издали ударила немецкая пушка. Два или три снаряда легли поблизости от нестройной цепи. Похмельные матросы остановились. Грохнуло еще раз. Матросы беспорядочно побежали назад.
Немцы, стараясь ничему не удивляться, двинулись в наступление, подошли к Ямбургу. Разрозненные остатки отряда Дыбенко бежали до самой Гатчины.
Из донесений начальника Нарвского оборонительного района бывшего генерала Парского бывшему генералу Бонч-Бруевичу:
3 марта 1918 года, 23 часа 50 минут. «…Сведения из Нарвы крайне противоречивые, в общем составляется приблизительная картина, что около 16 часов в нескольких верстах впереди Нарвы шел бой, в котором почти исключительно принимали участие красногвардейцы и матросы, теперь город, по-видимому, очищен. Наши войсковые эшелоны преимущественно 49 корпуса беспорядочно идут один за другим в Гатчине. Артиллерия нескольких корпусов 12 армии отходит по шоссе. Попытки задержать не удаются. Никакой вооруженной силы при себе не имею».
4 марта 1918 года, 22 часа. «Неприятель своими передовыми частями, по-видимому, не продвигался дальше дер[евни] Комаровки, между Нарвой и Ямбургом. Нарва занята крайне слабыми силами. Железнодорожный мост у Ямбурга взорван. Все матросские эшелоны отправились с комиссаром Дыбенко [к] Гатчине. Оборонять позицию у Ямбурга были несклонны»[206].
Несклонны! Хорошее слово подобрал бывший генерал!
Пока Парский отчаянно пытался заткнуть образовавшуюся во фронте дыру, Ленин уже отправил телеграмму в Берлин о согласии на продиктованные Германией условия. 3 марта, в день подписания невозможного и унизительного Брестского мирного договора, Дыбенко телеграфировал в Смольный из Волосова, куда откатились остатки Красной армии и где находился штаб фронта: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому». Что означало это старорежимное, отмененное еще год назад титулование – издевку или оговорку с перепугу, – так и осталось невыясненным.