И вот семнадцатый год.

В ключевых, эпических событиях этого года, первого в цепи годов великих и страшных, Дыбенко непосредственно не участвовал. В феврале оказался в Петрограде случайно и был захвачен революционной стихией врасплох, как все. Во время июльского анархо-коммунистического мятежа и в дни октябрьской бури пребывал в Гельсингфорсе. Так незаметно в судьбе 28-летнего матроса наступил великий перелом. Взлет.

В воспоминаниях, написанных лет через пятнадцать, Дыбенко утверждал, что, прибыв 5 марта на главную базу флота из охваченного сумасшедшим революционным циклоном Петрограда, он привез с собой текст «Приказа № 1 Петросовета по армии и флоту». Так это или не так – теперь сказать трудно. Содержание Приказа, датированного 1 марта, стало известно в Гельсингфорсе уже на следующий день. Главное в нем – предписание избирать в частях, соединениях армии и на кораблях флота Советы солдатских и матросских депутатов. Советам утверждать или отменять приказы командования, отстранять или избирать командиров. Поняли и стали действовать.

В Кронштадте 1 марта толпа матросов расправилась с адмиралами Виреном и Бутаковым; были убиты десятки офицеров. 3 марта в Гельсингфорсе на «Павле Первом» вспыхнул бунт. Одним из первых прикончили лейтенанта Ланге, лично знавшего секретных агентов в матросской среде (это он, по версии следствия НКВД 1938 года, завербовал Дыбенко). Смертельно ранен был адмирал Небольсин (это он в мае 1905-го вывел из Цусимской бойни и спас для будущей революционной легенды крейсер «Аврору»). 4 марта, как собаку, у стенки пристрелили командующего Балтийским флотом адмирала Непенина.

Штрихи к картине матросского бунта.

События на «Павле Первом» (из воспоминаний матроса Ховрина):

«Старший офицер бросился бежать в жилую палубу, матросы за ним. В жилой палубе его схватили и повалили, но он был очень сильный и все вырывался. Тогда кто-то из кочегаров схватил из стоящей рядом пожарной пирамиды кувалду и ударил ею Яновского по голове. … Потребовали караульного офицера и обратились к нему с требованием открыть карцер. Караульный офицер лейтенант Славинский отказался сделать это, заявляя что-то вроде того, что только через мой труп и т. д. Это дало новую пищу возбужденной команде. Сзади его чем-то ударили. Он упал и встал на четвереньки, говоря: „Ой, позовите скорую помощь“. Но тут явилось уже испытанное средство – кувалда, и лейтенант Славинский упал замертво. Часть корабля взяла его наверх, с тем, чтобы сбросить за борт корабля на лед. Когда стали выносить тело на верхнюю палубу, то, чтобы отдохнуть, отпустили его и положили. В это время он открыл глаза (вероятно, это была уже агония). Кто-то закричал: „Он жив еще, жив!“ Тогда двое взяли двухпудовый чугунный балласт и с размаху бросили его ему на голову. Затем бросили тело за борт»[198].

Убийство Непенина (из воспоминаний лейтенанта Таранцева):

«Во время завтрака (был уже второй час) я услышал выстрелы, доносившиеся с улицы. … Накинув на себя меховую куртку, я выбежал на улицу. На нижнем ярусе нашей улицы, под самой стеной, лежал Непенин в расстегнутом пальто, без фуражки, лежал на спине, ноги на сугробе, выше чем голова. На расстоянии шагов 10 от него стояла небольшая кучка вооруженных матросов и солдат, причем один из них, строевой унтер-офицер, продолжал стрелять из нагана в видимо уже мертвого адмирала. Кто-то из убийц сказал: „Довольно на него патронов тратить“. Другой добавил: „Собаке собачья смерть!“ … Вскоре затем пришел грузовой автомобиль, на который бросили тело убитого адмирала, причем голова его, свешивающаяся вниз с площадки, болталась сзади, не имея опоры»[199].

Нового командующего флотом выбирали, как на новгородском вече, – криками и общим голосованием. Милости матросов удостоился адмирал Максимов. 5 марта в Мариинском дворце в Гельсингфорсе начал работу Совет матросских депутатов. В этот день Дыбенко примчался из Питера, и его тут же выбрали в Совет. Первые решения – переименование кораблей: «Павла Первого» в «Республику», «Императора Александра Второго» в «Зарю свободы», «Цесаревича» в «Гражданина»…

Семнадцатый – год стремительного размножения всяких комитетов. В апреле принято решение: сформировать Центральный комитет Балтийского флота, на странном языке аббревиатур того времени – Центробалт. 28 апреля новый орган революционной власти уже испечен. На пароходе-казарме «Виола» собрались делегированные от кораблей 33 матроса. Разобрались, кто какой партии. Большевиков оказалось шестеро. Один из них – крепкий, черноволосый красавец с браво торчащими усами, силач, говорун и талантливый организатор – Дыбенко. Его тут же избрали председателем Центробалта.

В такой вот обстановке впервые увидели друг друга Коллонтай и Дыбенко.

В их истории будет много политики, еще больше обыкновенных бытовых человеческих сложностей и передряг, и очень мало того романно-мелодраматического пыла-жара, который вот уже сто лет ищет в ней обыватель.

Немое кино под нервическую таперскую музыку: в клубах махорочного дыма заседание Центробалта; среди суровых матросов – нежное личико Коллонтай. Дыбенко мечет огненные взоры. Страсть поражает Александру и Павла внезапно. Широкоплечий матросский вождь на руках уносит красавицу с митинга прямо в каюту бывшей императорской яхты…

Полная чушь.

В тот первый раз Коллонтай приезжала в Гельсингфорс только на один день, и этот день до такой степени был насыщен заседательно-митинговой деятельностью, что ничего, кроме беглого знакомства у нее с симпатягой матросом произойти не могло. Вечером уехала. Через два месяца Дыбенко прибыл в Петроград по делам Центробалта. С Коллонтай они встретились как соратники, Александра Михайловна познакомила его с Лениным. Но Дыбенко укатил в Гельсингфорс, а Коллонтай – в Стокгольм на совещание социалистов-циммервальдистов. Тут в Петрограде грянул июльский кризис – анархо-коммунистический бунт против Временного правительства не без участия большевиков. По приезде из-за границы Коллонтай была арестована. Дыбенко постигла та же участь. Но ее через пару недель выпустили под домашний арест, а он вышел на свободу только в сентябре и сразу же уехал к братишкам-матросам.

С апреля по октябрь они виделись всего два, максимум три раза. Это зафиксировано документально. Но странная связь возникла и не хотела рваться. Наоборот, крепла.

Арест Коллонтай выдвинул ее в первые ряды большевиков. В июле, на VI съезде партии, она заочно избрана в ЦК РСДРП(б). 10 октября она участвует в том самом заседании ЦК, на котором было принято решение о вооруженном восстании. 25 октября избирается в президиум II Съезда Советов. 26 октября этот съезд провозглашает советскую власть и формирует новое правительство под председательством Ульянова-Ленина. Через несколько дней Коллонтай становится членом правительства – народным комиссаром государственного призрения (то есть социального обеспечения). Тут они снова встречаются с Дыбенко.

Сей крепкий красавец, «душа флота», за неделю до октябрьского переворота вновь избранный председателем Центробалта, приезжает в Петроград, чтобы поселиться в здании Адмиралтейства в качестве члена «военной тройки» Совета народных комиссаров (Антонов-Овсеенко, Крыленко, Дыбенко); через пару недель он – во главе Военно-морской коллегии; еще через два месяца – народный комиссар по морским делам. Если перевести на футуристический язык того времени – получится: «наркомпоморде». В это время совершается революционное сближение Павла и Александры. Они живут вместе в адмиральском жилище все в том же ампирном Адмиралтействе. (Быть может, в квартире, которую ранее занимал какой-нибудь из приконченных адмиралов?) Роман, разбивавший все традиционные представления о возможном и невозможном, стал символом революции. А для Александры Михайловны – еще и попыткой осуществить идеал нового, коммунистического брака, основанного на принципах свободы чувств, равенства полов и братства трудящихся.