Товарищ Коллонтай не хотела крови. Но кровь все равно лилась – бессмысленно и беспощадно – там, где появлялись дыбенковские братки. А они по воле неуемного Павлуши всюду следовали теперь за Александрой Михайловной как виева свита за Панночкой.
Она хотела добра людям, но Божие милосердие было замещено в ее душе и в ее уме заживо гниющими социальными теориями.
Еще не состоялся позорный матросский забег по ямбургскому снегу, когда фамилия Коллонтай зазвучала колокольным звоном по всему Петрограду. Небывалое зло началось с благой вести: Народный комиссариат госпризрения озаботился участью увечных воинов и подыскивает места для их поселения и содержания за государственный счет. Вскоре выяснилось, что наилучшим образом, по мнению комиссара Коллонтай, для этого приспособлены монастыри: там и жилье добротно, и сад есть для прогулок, и трапезная, и кухня, и дрова заготовлены, и продовольствие припасено. Но монахи… А что монахи? Классовые враги.
Начинать с главного: с Александро-Невской лавры.
Приказ о занятии лавры под нужды Народного комиссариата государственного призрения был подписан 13 января ночью. Через шесть дней, утром 19-го, направились к лавре те самые автомобили – огненные колесницы – с матросами, которые промелькнули перед нами при вступлении в Круг Седьмой. Лавру решено было брать силой.
Кто решил? В поздних своих и неправдивых воспоминаниях Александра Михайловна приписывает штурмовую инициативу неким безымянным «горячим головам из госпризрения». Они якобы «позвонили в наркомат по морским делам, к тов. Дыбенко… Отправились наши к лавре. Отряд отборных, широкоплечих здоровяков матросов с музыкой впереди». И дальше: «Кто начал перестрелку, так и не удалось установить»[207].
Коллонтай намеренно неточна. Это была не перестрелка, а стрельба в одну сторону. Смертельно ранен протоиерей Петр Скипетров, 55-летний священник, полжизни прослуживший в детских приютах. Добрый батюшка обездоленных детей. Тех самых, о которых болело сердце Шуры Домонтович-Коллонтай.
Какая осмысленная нелепость!
На защиту лавры сбежались толпы верующих. Зазвонили колокола. По всему городу пошли крестные ходы. Патриарх Тихон предал анафеме виновников кровопролития. Советская власть была еще слишком слаба, чтобы громить церковь. Не настало время. Отступили. Сам Ленин пожурил за опасную ретивость наркомат госпризрения и лично товарища Коллонтай.
Она никогда не признавала своей неправоты; не признала и на этот раз. Но, может быть, матросская пуля, вознесшая к мученичеству отца Петра, задела рикошетом и ее душу…
Во всяком случае, дни ее пребывания в правительстве были сочтены. Поток революции нес всех и вся неведомо куда – в хаос, из которого рождалось страшилище Гражданской войны.
В России настало время, когда, казалось, можно все творить, на все замахиваться, реализовывать любые мечты и утопии. Четыре месяца на посту наркома госпризрения были наполнены жаркой деятельностью: подготовкой и изданием декретов, долженствовавших защитить права женщин и детей, разрушить устои старой «буржуазной» семьи и выработать принципы новой семьи, коммунистической, – на основе пролетарского коллективизма, равенства полов, отсутствия домашней эксплуатации… Но все разбивается о реальность: кругом нарастающий хаос, разруха, насилие. В стране хозяйничают несколько миллионов вооруженных озлобленных мужиков. Какое тут социальное обеспечение!
После заключения Брестского мира Дыбенко с Коллонтай вместе с Совнаркомом уехали из умирающего Петрограда в шумно дышащую Москву. И снова – теперь уже вместе – они пытаются плыть поперек могучего потока. Брестский мир для них – капитуляция перед ненавистным империализмом. На IV Чрезвычайном Съезде Советов, проходившем в марте 1918 года в Москве, Коллонтай клеймит подписанный по инициативе Ленина договор: он не больше, чем бумажка, которую подписали с тем, чтобы не соблюдать. Уже началась – говорит она – другая война, определенная, ясная война белых и красных… Нужно создавать интернациональную революционную армию… Если погибнет наша Советская республика, наше знамя поднимут другие…
Сразу же после съезда она уходит из правительства. Вместе с ней покидает свой пост и Павлуша. Вдохновленные совместным бунтарством, товарищи Коллонтай и Дыбенко публикуют в газетах объявление о том, что они сочетались первым в республике гражданским советским браком. Пример всем: никаких венчаний, регистраций. Свободные буревестники революции объявляют товарищам о своем союзе.
Известие о «коммунистическом браке» было опубликовано в тот же день, что и постановление об отдании Дыбенко под трибунал. На следующий день он арестован по личному распоряжению Дзержинского. Еще через несколько дней освобожден из-под ареста по ходатайству и за поручительством гражданской супруги. (Попробовали бы не освободить! Примчавшиеся из Питера в Москву толпы матросов чуть не разнесли дом, в котором помещалась ЧК.) Бросив свою поручительницу, Дыбенко немедленно уезжает из Москвы и приступает к активному революционному буйству в рядах анархистов и левых эсеров в разных уголках необъятной России. Ленин шутил: мол, надо приговорить Дыбенко и Коллонтай к нескольким годам взаимной верности, это будет для них худшим наказанием.
Но идеал оказался недостижим – ни в личной жизни, ни в социально-политической борьбе.
Грязно-кровавые волны русской смуты унесли Павла Дыбенко вдаль от Москвы. В июне-июле он чуть-чуть не успел примкнуть к антибольшевистскому выступлению левых эсеров и к мятежу красного главкома Муравьева в Самаре. После этого оказался в оккупированной австро-германцами Одессе: якобы (по позднейшей советской версии) на подпольной работе; на самом деле, по-видимому, бежал от большевистской диктатуры. Понятия «Дыбенко» и «подпольная работа» столь несовместимы, что уже в августе 1918 года он попался: в Крыму был арестован татарами, выдан немцам, обменен на немецких офицеров, оказавшихся в плену у красных. Впрочем, это тоже лишь версия.
Из сводки ГУГБ НКВД за 2 апреля 1938 года:
«Дыбенко сознался в том, что в 1918 году, будучи послан ЦК ВКП(б) на нелегальную работу на Украину с явкой в Одессу, он выехал в Крым и в Симферополе был арестован немецкой разведкой. Находясь в Симферопольской тюрьме, Дыбенко был завербован немецкой разведкой – офицером Крейцином – для шпионской работы, после чего был освобожден из тюрьмы»[208].
Красные в это время катастрофически теряли людей: военспецы, командиры, а порой и целые полки переходили к белым. Тут уж не до былых обид. Дыбенко, чудом избежавший расстрела в немецкой тюрьме, попросился в Красную армию, и его с радостью приняли. И вот он командир Заднепровской дивизии, потом Крымской армии. В мае 1919 года победным ударом врывается в Крым; в течение четырех недель он – наркомвоенмор и председатель Реввоенсовета Крымской советской республики (Коллонтай с ним); уже в июне так же стремительно и позорно бежит из Крыма, как в марте восемнадцатого бежал из-под Ямбурга. Потом его то отзывают, то вновь посылают на фронт, но в должности не выше начдива. Венец полководческой карьеры – участие в подавлении Кронштадтского восстания в марте 1921 года. Пошел карателем: бить собственных братков – матросов.
Что касается Коллонтай, то во власть она более не вернулась. Осталась членом большевистского ЦК, но статус ее – специалист по женскому вопросу, не более. Должности, которые она занимала в 1918–1922 годах, все какие-то бумажно-говорильные: член комиссии при ЦК РКП(б) по работе и агитации среди женщин, нарком агитации и пропаганды Крымской советской республики, заведующая женотделом ЦК РКП(б). В эти же годы выходят ее книжки-манифесты: «Семья и коммунистическое государство», «Новая мораль и рабочий класс». Основная идея: в коммунистическом обществе все трудящиеся – одна семья, подобная пчелиному рою. Воспитание детей и хозяйственные заботы – общее дело трудовой коммуны. Любовь свободна, как проявление творческой индивидуальности, но только в той мере, в какой эта свобода не противоречит интересам трудящихся классов. Коллонтай становится властительницей дум коммунистической молодежи, но политического влияния это ей не прибавляет. Последний всплеск ее политической активности – дискуссия о профсоюзах и так называемая «рабочая оппозиция», которую она вместе с Александром Шляпниковым, своим другом по эмиграции, пытается создать в 1920–1921 годах. Опять наперекор реальности! Идея передать власть над производством и над рабочими самим рабочим, хотя и соответствовала идеалу самоуправляющейся трудовой коммуны, не могла иметь успеха в то время, когда выросшая в Гражданской войне партийная бюрократия начинала строить свои ряды.
Создать образцово свободную коммунистическую семью с Павлом Дыбенко тоже не получилось. В 1919 году она записывает в дневнике: «Нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть. Они не могут понять, что можно и что нельзя. У них кружится голова»[209]. На смену любви приходит трезвое, холодное видение человека. А человек этот – красивый, смелый, обаятельный, бестолковый, подвластный страстям порой довольно-таки низменного свойства… К тому же краскома Дыбенко носит нелегкая: то он на Дону, то на Украине, то в Поволжье, то в Крыму. Коллонтай, когда может, сопровождает его, но гром войны – не ее стихия. В ней вообще нет безрассудного авантюризма, который составляет чуть ли не главную особенность личности Павла.
Формальным поводом к разрыву становятся его пьянство и измены. Коллонтай, проповедница свободной любви, безоговорочно порвала отношения с Дыбенко, когда узнала о том, что у него есть другая женщина. И в этом нет непоследовательности. Свобода любви в формулировках Коллонтай – это равенство мужчины и женщины, товарищество и доверие. Равенство было нарушено, доверие обмануто. Коллонтай уходит бесповоротно, несмотря на мольбы искренне привязанного к ней Павлуши, несмотря даже на его попытку застрелиться. При этом, как ни странно, сохраняет к нему добрые, даже по-матерински нежные чувства. В письме к Марии Федоровне Андреевой (гражданской жене Горького и видной советской общественнице), написанном в 1923 году, Коллонтай подводит итог этого романа, а заодно и тридцати лет своего бунтарства в любовно-семейной сфере: «Раньше они уходили от жен к нам, свободным Лилит… Сейчас – это обычное, очень обыкновенное, юное, безличное существо, кто побеждает нас. В чем очарование этих девочек? Юность? Нет, не только это. Их сила в том, что „их“ – нет, нет личности. Есть нечто „видовое“, женское, и все. Они не мешают мужской индивидуальности. Они, как эхо, как зеркало, ловят и отражают. Это отвечает мужскому самодовлению. В этом их скрытая власть. И потом – они такие беззащитные, их всегда надо жалеть…»[210]
Врагом и победителем безоглядной Александры Михайловны оказались не социальные условия и предрассудки, а сама природа, в которой женщина и мужчина не тождественны друг другу. Оказалось, что и в стране военного коммунизма женщины хотят быть матерями и женами, зависимыми, подвластными хранительницами очага, рабынями кухни, домашней прислугой для своих мужей и детей. Не все, конечно, но многие. Поэтому бесплодными были усилия Коллонтай и ее единомышленниц по созданию домов-коммун с общими столовыми, фабриками-кухнями, фабриками-прачечными и детскими садами. Обитательницы этих райских кущ при первой возможности предпочитали заводить в своей комнате примус и корыто, варить, парить и стирать, словом, обзаводиться хозяйством маленьким и неудобным, но своим. Их мужья по-прежнему склонны были уважать только себя и свое дело, пренебрегать интересами и потребностями жен, иногда выпивать лишнее, да к тому же еще и гулять на стороне. На этой почве возникали склоки и дрязги, драмы и трагедии, как будто и не было никакой революции.
Мирная жизнь возвращалась, волоча за собой мешок обывательских привычек. Кем оказался Шурочкин великолепный Павлуша, когда отбушевали вольные ветры смуты и ему пришлось, сложив крылья, опуститься на мирный насест? Обыкновенным советским выскочкой-начальником, крикуном, бабником и пьяницей, да к тому же и неудачником: выше начальника захолустного военного округа ему подняться так и не дали. Последние пятнадцать лет его жизни, вплоть до ареста в феврале 1938-го, – скучны и ничем не примечательны…
А она?
Письмо к Андреевой писалось уже в Норвегии, куда Коллонтай была назначена полпредом по ее собственной просьбе. Это не удивительно. Революционная лава в России угасала, образуя причудливые извивы НЭПа. Что такое НЭП? Тройственный союз бюрократизирующегося партаппарата, обывательского стремления к покою и коммунистической идеологии, которая все более каменеет в оторванной от жизни догме. Коллонтай не могла не понимать, что наступающее время – не ее время. Попросилась на дипломатическую работу: Страна Советов как раз в это время стала налаживать отношения с внешним миром. Ее просьбу охотно уважили – сплавили с глаз долой поперечного человека.
Засим следует уже другая жизнь, другая история. Коллонтай – первая в мире женщина-посол, что весьма почетно. Но все жизненные цели, все труды и все горение предшествующих тридцати лет остались где-то в стороне, в некоем странном полуреализованном состоянии. Как предавшие и отрекшиеся друзья.
Работали – и вовсю – два запущенных ею механизма: строилась система охраны материнства и детства; яростно уничтожалась Церковь, и пули, родственницы той, прожужжавшей 19 января в заснеженной лавре, убивали священников тысячами, десятками тысяч. Хорошо знакомые Александре Михайловне ангелы и демоны действовали в стране, в которой она не жила, в которой ее имя постепенно забывали.
Интересно, вспоминал ли о своей необыкновенной Шуре враг народа Павел Дыбенко в тюремной камере в перерывах между допросами и избиениями? И когда подписывал признания в том, что он бывший агент охранки, немецкий и американский шпион? И когда шел по выкошенной июльской траве, по полигону «Коммунарка» к широкой и глубокой общей могильной яме? Что он вспомнил и о чем успел подумать, когда ощутил за своим затылком сверлящее дыхание револьверной пули?
На известие о расстреле своего революционного суженого госпожа посол СССР в Швеции Александра Михайловна Коллонтай ответила полным и безоговорочным молчанием.