Что ж, смерть – так смерть.

Путь революции – это поиск смерти, чужой и своей собственной, а кто ищет, тот всегда найдет.

Когда Бонч-Бруевич созерцал матросские пляски в казармах Гвардейского флотского экипажа, Железнякову оставалось жить года примерно полтора, Дальскому – полгода.

Обоих еще ждали славные дела. О Дальском и его лихих экспроприациях мы уже знаем (не знаем пока, чем они закончились; минуточку терпения). Железнякову выпало совершить историческое деяние: возглавить разгон Учредилки в ночь с 5 на 6 января 1918 года и тем самым поставить точку в краткой повести о русском парламентаризме. Своей фразой про уставший караул он вошел в сонм творцов гениальнейших афоризмов из истории человечества. Как Юлий Цезарь со своим «пришел, увидел, победил». Или как Сталин, изрекший: «Лес рубят – щепки летят».

Весну 1918 года, самую, наверно, страшную весну в истории России, оба наших героя встречали окрыленно, ощущая себя на вершине жизненного пути.

С вершин открываются дух захватывающие панорамы прекрасных далей, но зачастую плохо бывает видно то, что находится в десяти шагах.

Весной 1918 года деятельность анархистов вызывала нарастающее раздражение большевистских вождей. Тому было много причин: и неприятие анархистами Брестского мира, и неостановимые экспроприации со стрельбой, вызывающие панику среди обывателей, и тесное единение идейных анархистов с очевидными уголовниками… Но главное: анархисты слишком упоенно дышали воздухом беззаконной воли, в то время как большевики уже собирали камни для строительства нового здания государственного насилия.

«Мы, Русь, – анархисты по натуре, мы жестокое зверье, в наших жилах все еще течет темная и злая рабья кровь»[187], – писал Максим Горький 1 мая 1918 года, в тот день, когда свой классовый праздник впервые государственно отгуливал победивший пролетариат.

За две-три недели до этого в Москве и Петрограде чекистами при содействии красногвардейцев были осуществлены операции по разоружению анархистских групп. В Питере дело обошлось малой кровью. В Москве в ночь с 11 на 12 апреля вокруг некоторых захваченных анархистами особняков развернулись настоящие бои. Мизансцена тут была выстроена куда жестче, чем десять месяцев назад возле дачи Дурново. Сопротивляющихся не жалели.

Из советских газет:

«На Поварской улице пришлось взорвать ворота, и только тогда осажденные сдались и выдали оружие. На Малой Дмитровке анархисты, видимо, знали о предстоящем разоружении и подготовились к обороне: были выставлены пулеметы в окнах и на крышах соседних домов, расставлены часовые и даже поставлено горное орудие. На предложение сдаться раздались ружейные выстрелы, было брошено несколько бомб. После оживленной перестрелки со стороны анархистов раздался рев пушки, тогда решено было обстрелять дома, где они засели, артиллерией. Первым же выстрелом было сбито установленное анархистами горное орудие, вторым разбит подъезд дома «Анархия», – еще несколько снарядов, и осажденные сдались. В доме «Анархия» найден огромный склад всевозможного оружия от револьверов до горных орудий включительно. В подвале дома обнаружены значительные запасы продовольствия»[188].

Брюс Локкарт, глава британской спецмиссии при советском правительстве, так описывает картину, увиденную им после штурма в особняках Грачева и Дункер (Поварская улица, дома 7 и 9):

«Пол был завален разбитыми бутылками, роскошные потолки изрешечены пулями. Следы крови и человеческих испражнений на обюссонских коврах. Бесценные картины изрезаны саблями. Трупы валялись где кто упал. Среди них были офицеры в гвардейской форме, студенты – двадцатилетние мальчики, и люди, которые, по всей видимости, принадлежали к преступному элементу, выпущенному революцией из тюрем. В роскошной гостиной в доме Грачева анархистов застигли во время оргии. Длинный стол, за которым происходил пир, был перевернут, и разбитые блюда, бокалы, бутылки шампанского представляли собой омерзительные острова в лужах крови и вина. На полу лицом вниз лежала молодая женщина. Петерс перевернул ее. Волосы у нее были распущены. Пуля пробила ей затылок, и кровь застыла зловещими пурпурными сгустками. Ей было не больше двадцати лет. Петерс пожал плечами.

– Проститутка, – сказал он, – может быть, для нее это лучше»[189].

Заканчивалась пора матросских плясок. Приближалось время идейного единения, принудительных мобилизаций, правильно организованного государственного террора.

Приближалось, но еще не наступило.

Дальскому и его приятелю Горбову, задержанным по «опиумному делу», можно сказать, повезло. Их продержали несколько дней под арестом, потом выпустили по требованию анархистской фракции Московского совета. В событиях, связанных с апрельским разоружением анархистов, их участие не отмечено. После 12 апреля большевики постарались помириться с обезвреженными чернознаменцами. Разрасталась великая смута, судьба Советов висела на волоске. Революционный азарт анархистов был нужен большевикам. Целыми отрядами, во главе с вождями, они вливались в бурливое войско Советской республики; их черные знамена в пекле Гражданской войны либо сгорали, либо выцветали, превращаясь в красные. Горбов вскоре отправился на фронт и сгинул в одном из бесчисленных водоворотов русской смуты. Дальский остался в Москве.

26 июня того же года в хронике происшествий вечерних московских газет появилось сообщение: известный артист Мамонт Дальский, сорвавшись с подножки трамвая, попал под колеса и был задавлен насмерть. Одни говорили, что он был пьян, другие – что пытался учтиво пропустить даму… Не обошлось и без слухов об убийстве (кто убил? агенты ЧК? свои? – одни вопросы). А. Н. Толстой в «Хождении по мукам» придал ситуации романный оттенок: якобы вез ворованные бриллианты, увидел Дашу, спрыгнул с подножки и погиб…

Тело авантюриста и трагика было доставлено в Петроград и предано земле на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, в нескольких десятках шагов от могил Шингарева и Кокошкина.

Что бы ни произошло, несчастный случай или коварный заговор, гибель Мамонта была неизбежна. Через неделю после его похорон в Москве вспыхнет мятеж левых эсеров, за ним последуют расстрелы, начнется красный террор… Драматическим любовникам вроде Дальского не останется места на исторической сцене русской революции.

Когда в Питере хоронили Дальского, Железняков во главе отряда балтийских матросов спешил в направлении Дона. В составе дивизии красного командира Киквидзе отряд Железнякова действовал против Донской казачьей армии генерала Краснова. Долго ли и успешно ли – вопрос смутный. Матросы и на фронте хотели оставаться вольными птицами; их блестящеглазому вождю претила мысль о тактике, стратегии и дисциплине. Первый раз он поссорился с красным начальством уже в июле, после того, как в Москве было подавлено левоэсеровское выступление. Железняков откровенно симпатизировал левым эсерам, готов был идти свергать большевистский совнарком. Месяцем позже он вступил в отчаянный конфликт с Николаем Подвойским, членом Высшего военного совета, представителем советского главнокомандования на Южном фронте. Суть конфликта описывают по-разному, так что не поймешь, где правда; но факт, что Подвойский обвинил Железнякова в диверсии, в попытке подрыва его, Подвойского, бронепоезда. Дело дошло до приказа об аресте буйного матроса, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Киквидзе не саботировал распоряжения высшего начальства. Железняков бежал, скрывался, был заочно осужден трибуналом, тут же амнистирован…

В конце 1918 года он уже в Одессе, только что занятой французскими войсками. О том, чем занимался наш неуемный герой в оккупированном городе, надежных сведений нет, а есть разные легенды. Вроде бы он с документами на имя Анатолия Эдуардовича Викторса действует в составе красного подполья, ведет пропаганду среди одесских портовых рабочих и моряков; вроде он с Котовским осуществляет партизанские налеты на штабы и склады интервентов. Что тут правда, что нет – опять же, сказать трудно. Во всяком случае, после ухода французов и вступления в Одессу красных весной 1919 года он (вновь под своим именем) оказывается в неожиданной роли председателя профсоюза моряков торгового флота. Но мирная деятельность не по нему. Да и власть в Одессе вот-вот поменяется снова. В мае Железняков во главе бронепоезда «Имени Худякова» отправляется на деникинский фронт.

Летом развернулось генеральное наступление белых от Царицына до Одессы.

2 августа 1919 года в большевистской «Правде» было напечатано краткое сообщение о том, что «в бою с белогвардейскими бандами Деникина на Украинском фронте погиб смертью славных командир бронепоезда имени тов. Худякова известный революционер Железняков Анатолий Григорьевич».

При отступлении красных от Екатеринослава бронепоезд Железнякова оказался отрезан от своих. Командир принял решение пробиваться с боем через станцию Верховцево, занятую белыми войсками Шкуро. На всех парах, ведя огонь из пушек, пулеметов, винтовок, стальной состав промчался мимо станционных построек. Прорыв удался, но в разгар боя казачья пуля ударила в грудь Железнякова, который в это время стрелял по врагу, высунувшись из командирской башенки. Смерть наступила через несколько минут. Это случилось 26 июля 1919 года.

Такова общепринятая версия его гибели. Выдвигались, конечно же, и иные версии. Суть их сводится к тому, что роковая пуля прилетела не снаружи, а изнутри вагона, что легендарный матрос, вольный сокол революционной свободы, был убит по приказу кого-то из большевистских вождей. Доказать или опровергнуть сие невозможно. Однако ж, действительно, с какой стати командир бронепоезда будет в разгар боя, под градом пуль, высовываться чуть ли не по пояс из бронированного вагона? Зачем ему стрелять из нагана, если в это же время ведут огонь пушки и пулеметы? А с другой стороны, черт его знает, этого Железнякова. Может быть, захватил его азарт битвы, закипело неугомонное сердце, не выдержал он – и сунулся смерти навстречу…

Тело его было доставлено в Москву. 3 августа 1919 года буревестник анархии был похоронен на Ваганьковском кладбище рядом с могилой комдива Киквидзе, погибшего на полгода раньше.