Пока мы с Видоком курили в коридоре перед купе, за обледенелыми окнами поезда сгущались ранние сумерки. Мадемуазель Ла Виктуар и Эмиль дремали в нашем уютном купе, и мы видели их с того места, где стояли, благодаря не до конца задернутой занавеске. Хотя я не могу поручиться за точность изложения нашего французского коллеги, я уверен в своей собственной, поскольку записал его рассказ сразу после нашего разговора. По крайней мере, в общих чертах он похож на правду. Итак, вот что поведал мне Жан Видок.

– Как вам хорошо известно, после той встречи с вами на улице мы с Шери навестили Майкрофта, брата вашего приятеля. Никому из нас его план не понравился; мне приказали оставить поиски Ники (тем самым подтвердив подозрения Шери, что Ника была моим приоритетом, и, разумеется, это не способствовало ее расположению ко мне!). Майкрофт Холмс приказал мне отправиться по адресу в Бермондси, где, как точно установили его люди, находился Эмиль. Мне сообщили, что ваш приятель обнаружил статую в лондонских доках, и Майкрофт уверил меня, что договорился с «Сюрте» и Нику вернут Франции, а меня наградят за заслуги в ее возвращении – в обмен на мое сотрудничество сейчас.

Я полностью отдавал себе отчет, что меня оттесняют в сторону, чтобы вредному брату Майкрофта – нет, я не буду стесняться в выражениях относительно вашего приятеля, – достались все лавры возвращения марсельской Ники, пока я занимался бы своей возлюбленной и ее пропавшим сыном. Признаюсь, это та часть, которая не понравилась мне.

Я, конечно, не застрахован от тонких чувств и болезненных эмоций моей дорогой леди, тем не менее казалось логичным проигнорировать приказы этого назойливого позера Майкрофта Холмса. Наверное, на моем месте вы поступили бы так же – решили сначала выполнить самую неотложную из миссий.

Я рассуждал так: статуя, без сомнения, в ближайшем будущем покидает Лондон, отправляясь в место своего окончательного назначения; в то же время считается, что мальчик находится в безопасности, и вряд ли в ближайшее время его перевезут куда-нибудь еще.

Расставив приоритеты таким образом, я настоял, чтобы сначала мы вернулись в 221Б. Там я попросил Шери собрать наши вещи для «быстрого отъезда в Париж», а сам тем временем съездил бы за мальчиком один, забрал его и вернулся бы буквально через несколько часов. На самом деле мой план заключался в том, что сперва я собирался отправиться в доки, но, естественно, я не стал посвящать ее.

– Но hélas[67]! Моя дорогая Шери захотела сама отправиться за Эмилем. Причем прямо от «Диогена», и даже наше возвращение в 221Б вызвало у нее жуткое раздражение.

Я подозревал, что у нее был другой план. Я чувствовал, как в ней клокочет ярость, которую, как бы это сказать, не унять простым спасением Эмиля. Он был ее главным приоритетом, и… она хотела знать, что, кто и почему довел его до того положения, в котором он оказался. И если бы ребенку причинили какой-либо вред, я не сомневался, что она не покинет Англию, не отомстив.

Ох уж эти женские эмоции! Они не помогают в нашем деле, n’est-ce pas[68]? Она стояла у двери в квартире вашего приятеля, разъяренная, иррациональная, отказываясь отпускать меня одного. Я сразу понял, что она легко может поставить под угрозу и мою миссию, и спасение своего сына. И принял неожиданное решение.

– Шери, дорогая, подойди сюда! – позвал я ее. – Посмотри в окно. Не следит ли кто-нибудь за нами с улицы? Возможно, чтобы вернуть Эмиля, придется действовать в обход!

Она подошла к окну и посмотрела вниз.

– О Боже! Там действительно кто-то есть! Жан, всего лишь двадцать минут назад я видела этого человека возле «Диогена»! Это не может быть совпадением.

Но… кто это был? Я хитростью заманил ее к окну, чтобы достать кое-что из своей дорожной сумки, и теперь прятал эту вещицу за спиной. Но был ли там кто-то vraiment[69]?

Убрав вещицу в карман, я подошел к ней и отдернул занавеску. Моя дорогая была права. На другой стороне улицы, стараясь оставаться незамеченным, в тени карниза устроился мужчина. Пока мы рассматривали его, он бросил взгляд на наше окно. Alors![70] Вот он мой шанс! Задернув занавеску, я взял Шери за руку.

– Дорогая, – сказал я, – будет безопаснее, если ты останешься здесь. Так и мне легче увести «хвост», и самому ускользнуть от него, и все это исключительно в интересах Эмиля.

Для нас обоих было бы лучше, если бы она согласилась.

– Никогда! – объявила она. – Я пойду к Эмилю с тобой. Он не уйдет с незнакомцем.

Увы, такой поворот событий не вписывался в мой план. Быстрым движением я вытащил наручники, которые прятал в кармане, и пристегнул мою дорогую леди к столбу большого книжного стеллажа в вашей salon[71].

На юге Франции у нас есть особый вид ветра, который возникает будто из ниоткуда и такой сильный, что может снести небольшой дом. Он называется le mistral[72]. И именно так отреагировал мой нежный цветочек.

Ударом ноги в мое самое уязвимое место, за которым последовал резкий удар ее свободной правой руки, я был опрокинут на пол, и ваза с ее цветами – будь они неладны! – обрушилась мне на голову.

– Salaud![73] – крикнула она, и я не стану утруждать себя переводом. Затем последовал шквал слов и беспорядочных движений. Встав с пола, я поднял стул и осторожно пододвинул его к ней, словно подбираясь к цирковому льву. Она ответила мне ревом.

Я всего лишь хотел, чтобы она удобно отдохнула, пока будет ждать моего возвращения, но она вырвала у меня стул и швырнула его через всю комнату. Он едва не попал в старую скрипку, которая и была, как я полагаю, той самой страдивари. Во всяком случае, стул снес небольшой столик, заставленный химическим оборудованием, и оно вдребезги разбилось о пол. Повсюду разлились какие-то пузырящиеся жидкости. А вонь была – брр!

Потерпев неудачу в ее усмирении, я схватил с дивана две подушки и издалека швырнул их ей.

– Посиди пока! – крикнул я, перекрывая ее крики. – Я вернусь с твоим сыном!

Мои пальто и шляпа находились в опасной близости от нее, поэтому вместо них я схватил с вешалки первые попавшиеся шляпу и пальто и выбежал за дверь.

На заснеженной улице я огляделся вокруг, но прятавшийся в тени человек, очевидно, сдался и ушел. Это же мог оказаться и не преследователь, а просто прохожий, решивший переждать снег. Но у меня были дела поважнее.

На этом месте его повествования я не выдержал и вмешался.

– Ты ушел, оставив мадемуазель Ла Виктуар одну и в наручниках? С предателями вокруг? – потребовал я ответа. Этот тип был безответственным хамом!

Видок пожал плечами.

– Да ладно вам, доктор Ватсон. Мистер Холмс сам сказал: те, кто нам угрожает, охотятся за статуей и за мной, а не за мадемуазель.

– Но как вы могли быть так уверены!

– Достаточно уверен. В любом случае, за ней никто не пришел. Позвольте, я продолжу? Если, конечно, вы хотите услышать о спасении Эмиля.

Я согласился. Это правда, она не пострадала. Но меня переполняло возмущение бессердечным пренебрежением этого человека к женщине, которую, по его словам, он любит. Несмотря ни на что, я настоял, чтобы он продолжил.

– Mon Dieu! Ваш лондонский воздух просто замораживает! – воскликнул он, продолжая свой рассказ. – Оказавшись на улице, я надел верхнюю одежду, которую все еще держал в руках. В спешке я схватил пальто и довольно красивый цилиндр, – Холмс носил их в Париже. У меня более крупное тело, и пальто оказалось тесным, к тому же для моей следующей миссии оно выглядело слишком шикарно. Нырнув в переулок, я помял шляпу и загнул ее поля, а также немного измазал грязью и цилиндр, и пальто, чтобы их нарядный вид не бросался в глаза. Eh bien[74], мне не хотелось слишком выделяться на верфях.

Довольный проделанной работой, я направился в доки. Адрес я прочитал – вверх ногами – во время моей встречи с Майкрофтом. Это один из моих особых талантов. Что, не такой уж особенный, вы хотите сказать? В любом случае, я легко обнаружил саму Нику, закутанную в несколько слоев холста. В вертикальном положении ее удерживали деревянные опоры. Рядом дежурили несколько охранников.

Я узнал двух мужчин из нашего приключения в «Ша Нуар». Теперь мне оставалось только телеграфировать о местонахождении Ники в Париж, тем самым обеспечив себе заслугу в ее возвращении. Можно утверждать, что французы обнаружили ее с такой же легкостью, как и англичане. Если бы у «Сюрте» были люди в Лондоне, уже к ночи статуя оказалась бы в наших руках.

Уходя, чтобы отправить телеграмму, я почувствовал, что за мной следят, и предпринял меры, отрываясь от слежки. Так и не увидев никого конкретного, я выполнил свою миссию без помех.

Теперь, когда статуя нашлась, я мог заняться Эмилем, поэтому и отправился в мерзкий промышленный район Лондона под названием Бермондси. Mon Dieu[75], какая там вонь!

Сладковатый аромат вашей бисквитной фабрики «Пик Фрин» (почему вы, англичане, так любите это безвкусное, по сравнению с нашей выпечкой, печенье, находится за гранью моего понимания) в сочетании с едкими запахами множества кожевенных заводов делали воздух почти непригодным для дыхания. Я подсмотрел, как от этого зловония спасались другие, и, закрыв шарфом нос, отправился по адресу, данному Майкрофтом.

Там, в темном маленьком домике, затерявшемся за другими, в стороне от главной дороги, я обнаружил свою добычу. Майкрофт рассказал, что Эмиля спрятали у сестры одного из слуг графа. Ее муж – кожевник по профессии – приютил ребенка у них в доме. Было ли это похищением с целью выкупа или спасением ребенка от жестокого обращения в доме графа, еще предстояло выяснить. Кто знает?

В окно я увидел грустного маленького мальчика, который одиноко сидел за столом и баюкал небольшую игрушечную лошадку. Я узнал его по описанию моей любимой. Худенький, с вьющимися светлыми волосами, погруженный в себя… и с тем узнаваемым налетом богатства, который появляется от обилия хорошей еды, отсутствия физического труда или даже, как я полагаю, от отсутствия беспокойства о том, откуда возьмется следующая saucisse[76].

Но было в нем что-то вроде… как бы это сказать? – глубокой печали. Никаких физических повреждений я не заметил. И все равно, с ребенком что-то было не так. Он сидел со своей игрушкой, механически раскачиваясь взад-вперед, а на его лице застыл пустой, потерянный взгляд. С ним явно случилось что-то плохое.

Комната была почти пустая. Других игрушек, кроме лошадки, я не заметил, зато хорошо видел пар от его дыхания. В одном углу из нескольких соломенных матрасов была устроена небольшая постель, на которой лежали аккуратно сложенные потертые одеяла. Угли в кухонном камине догорали, и мальчик, похоже, страдал еще и от холода.

Нельзя было терять времени. Я обошел дом снаружи, заглядывая в окна, чтобы выяснить, есть ли там еще кто-нибудь. По-видимому, его оставили одного, хотя надолго ли, я не мог определить. Мне повезло, но нужно было действовать быстро.

Вернувшись на кухню, я легко отпер окно и пролез через него.

– Эмиль? – окликнул я его. – Меня прислала твоя мама. Я отведу тебя к ней. – Я совсем забыл, что, спасаясь от неприятных запахов, закутал лицо шарфом. Это обстоятельство и мой иностранный акцент, должно быть, напугали мальчика. Я должен был это предвидеть.

Ребенок вскрикнул и попятился от меня. Он взял стул и поставил его на моем пути. Еще бы, он же сын своей матери!

Я пытался урезонить его. Он не отвечал мне ни по-английски, ни по-французски и даже не пробовал приблизиться ко мне.

– Эмиль, прошу, идем! – умолял я его. Хотя, в самом деле, зачем ему следовать за незнакомцем, который приводил его в ужас?

Потом я услышал звуки, явно означавшие, что кто-то возвращается через входную дверь, и перестал быть вежливым. Схватив большую холщовую сумку, лежавшую в углу комнаты, я запихнул в нее ребенка.

Calmez-vous[77], доктор Ватсон; я проделал все очень осторожно; я не чудовище! И отнес его обратно на Бейкер-стрит, в квартиру 221Б. Что? Да, в сумке.

Думаете, за все хлопоты мой цветочек встретил меня по возвращении с благодарностью и любовью? Mais non![78] Вы не представляете! Я вошел в вашу гостиную и аккуратно опустил свою тяжелую ношу на пол. Увидев, как сумка шевельнулась, Шери сразу догадалась, что это Эмиль.

Мистраль превратился в мегеру! Мне пришлось показать ей мальчика с противоположного конца комнаты, прежде чем я осмелился подойти и отцепить наручник.

В ту же секунду, когда она стала свободной, я будто исчез с лица земли. Шери подбежала к сыну и заключила его в объятия. Он обнял ее в ответ. И они оба расплакались.

– Эмиль, mon cheri[79]! – причитала она.

Мальчик ничего не говорил и вдруг попятился в замешательстве. В конце концов, она ведь не была той матерью, которую он знал. Но, безусловно, друг семьи – все-таки лучше, чем незнакомец с лицом, закутанным шарфом.

– Ах, мой малыш. Ты знаешь, кто я, non[80]? – спросила она. Он кивнул в ответ. Он действительно узнал ее, но все еще пребывал в замешательстве. – Ты в безопасности, mon petit[81], иди же ко мне. – Он помедлил, а затем снова бросился в ее объятия под новые потоки слез с обеих сторон.

Она покрывала его поцелуями, осмотрела его на предмет синяков или признаков травм и отвела наверх, сказав, что мальчику требуется принять теплую ванну.

Покинутый таким образом, я обнаружил в буфете неплохую коллекцию бренди, а в коробке на каминной полке – отличные сигары. Поэтому я устроился в кресле – читал вечерние газеты и курил. Так мы провели вечер. Она ни разу не заговорила со мной до тех пор, пока ребенок не заснул, надежно спрятанный в ее спальне.

У вас, англичан, есть, пожалуй, кое-что ценное – ваша английская гостиная, и я дремал у камина, когда она спустилась вниз. Она робко вошла, или так, по крайней мере, мне показалось.

– Жан, я не могу добиться от Эмиля ни слова, – сказала она. – Трудно было вызволять его? В каком состоянии ты нашел его? Кто охранял? Ты столкнулся с какой-нибудь опасностью или, может, получил травму? Что произошло?

Когда женщина задает вопросы в такой манере, бессмысленно давать простые честные ответы.

– Нет. Тихий. Никто. Нет. Я запихнул его в сумку, иначе он никогда бы не пошел со мной.

И поэтому я немного приукрасил. Разве тонкая вышивка на шелковой ткани не красивее, чем кусок простого льна? Я постарался точно описать ребенка и его состояние, возможно, добавив всего лишь несколько деталей. Женщинам нравятся хорошие истории.

И, доктор Ватсон, не смотрите на меня так скептически; история, которую я вам рассказываю, настоящая. Уверяю вас.

Продолжу. Теперь, благодарная, она, казалось, полностью простила меня за то, что ранее я приковал ее наручниками к книжному шкафу. Все ее сильные эмоции померкли перед лицом новой тревоги – что случилось с Эмилем, что заставило его замолчать? Даже ей не удалось вытянуть из него ни слова, и она была вне себя от беспокойства по этому поводу.

– Я убью его, если он причинил мальчику вред, – заявила она.

– Ты имеешь в виду графа? – Я хотел знать наверняка.

– Да. Он либо причинил Эмилю боль, либо проглядел, что случилось с нашим ребенком. Я выясню, что произошло, и он заплатит сполна. Я заставлю его заплатить!

– Calmes-toi[82], Шери. Уверен, со временем Эмиль заговорит, – попробовал я успокоить ее.

– Мы должны немедленно отправиться в Ланкашир. Я докопаюсь до сути!

Наконец-то наши планы совпали! Ланкашир был именно тем местом, где и я хотел бы находиться. Статуя вполне могла отправиться утром туда.

Да, да, разумеется, и чтобы помочь леди. Доктор Ватсон, позвольте мне закончить.

Однако, чтобы убедиться, что статуя действительно покинула Лондон, мне нужно было притормозить Шери, и я сказал:

– Ma Cherie[83], разве не будет лучше, если Эмиль отдохнет ночь здесь? К тому же он спит, n’est-ce pas[84]? А что еще ребенку надо?

Образумившись, она согласилась поехать утром и, даже не поцеловав меня на ночь, удалилась в нашу комнату, где Эмиль спал в нашей постели. Дверь за ней закрылась. Потом дверь открылась, Шери выбросила на лестницу мою ночную рубашку и снова закрыла дверь.

Для моего собственного отдыха оставалась либо salon[85], либо комната Шерлока Холмса. Я вошел в его комнату и огляделся. Mon Dieu[86]! Такая холодная и пустая, кровать жесткая и узкая, повсюду книги и бумаги, воск от множества горящих по ночам свечей, пепельница, переполненная окурками сигарет, маленький холодный камин и никаких дров поблизости, большая жестяная коробка и странные фотографии преступников на стенах. Да я скорее лягу спать в келье сумасшедшего монаха!

Вернувшись в гостиную, я собрал подушки, мягкое красное одеяло, которое висело на кресле, и очень даже удобно устроился на диване. Сон пришел легко.

В этот момент я не мог сдержаться. Несмотря на необходимость дослушать рассказ до конца, я был взбешен случайным вторжением Видока в наше, или, вернее, в личное святилище Холмса.

– У тебя, парень, совсем нет представления о приличиях? – возмутился я. – Я никогда не отваживался заходить в спальню Холмса, разве что для лечения болезни или травмы, и один раз для поиска… э-э, чего-то, и уж не стал бы рассматривать ее.

– Возможно, вам следует это сделать, – ответил Видок. – Иногда полезно знать, с кем общаешься. Знаете, аскетизм Холмса граничит с мученичеством.

Я не согласился с его выводом, ссылаясь на множество удовольствий, которые Холмс получает от своей скрипки, оперы, музеев и…

– Наркотиков, – добавил Видок.

– Заканчивайте свой рассказ, – сказал я.

И Видок продолжил.

Мне крайне повезло, что я спал в этой комнате, а не наверху, с Шери, поскольку, уверен, в противном случае мы оба были бы мертвы. Ночью я проснулся от внезапного крика. Казалось, он донесся снаружи, с улицы, и совсем рядом. Потом я услышал, как внизу открывают замок. Я мгновенно оказался на ногах и, схватив у камина кочергу, спрятался за дверью. Их было трое, все одеты в черное и в масках, но я узнал в них людей, с которыми мы дрались в «Ша Нуар».

Я сбил одного с ног, но второй и третий причинили мне значительные – как бы это сказать? – проблемы. Услышав шум, один бросился наверх, а затем вернулся с Шери и Эмилем, угрожая им ножом, пока я боролся с третьим в salon[87].

Я не буду подробно описывать катастрофу, которая последовала за этим, но один из них выкрикнул имя вашего приятеля. Очевидно, все это время они принимали меня за Шерлока Холмса! В конце концов, это же его квартира. А я был в ночной рубашке. Мы оба высокие. Ну, не знаю, я, пожалуй, красивее…

Ладно, продолжаю. Ночные гости дрались профессионально. Мне же мешали теснота, необходимость защищать и ребенка, и его бесстрашную мать, а также то, что я был босиком.

Мне удалось достать их, убив одного, но я получил порез на лбу. Раны на голове сильно кровоточили, и моя собственная кровь, вперемешку с кровью двух других, была повсюду. Прошу прощения за причиненный беспорядок, но, конечно, вы понимаете.

Шери, мальчик и я едва выбрались оттуда живыми. Мы схватили свою одежду и побежали. В спешке мы чуть не споткнулись о тело у входа. Это был человек, которого мы видели раньше: именно он стоял в тени карниза, а затем последовал за мной в Бермондси. Человек Майкрофта Холмса, подумал я, но у меня не было времени проверять. Без сомнения, это его предсмертный крик разбудил меня.

Мы сбежали в ночь. Сквозь густой туман я увидел, как двое нападавших скрылись в переулке с телом своего товарища.

Недалеко от Бейкер-стрит есть французский ресторан «У Веррея». Он принадлежит моему другу. Шери, Эмиль и я побежали туда и нашли там убежище. У моего друга есть небольшая комната наверху, для гостей. Шери сделала все, что могла, для моей бедной головы; потом они с Эмилем заснули, а я сидел, отогревая замерзшие ноги у маленького очага. Именно там вы и нашли нас, доктор.

Видок докурил сигарету и затушил ее об пол, беззаботно втоптав в ковер. Словно в знак протеста, поезд со стоном остановился.

Мы вошли в купе, где мадемуазель Ла Виктуар и Эмиль продолжали спать, ничего не подозревая. За окнами кружился снег, и больше ничего не было видно. Вскоре пришел билетер и сообщил, что снежная буря сделала невозможным всякое продвижение вперед, и, пока не расчистят пути, мы временно застряли на полпути между Лондоном и Ланкаширом. Вероятно, на несколько часов.

Принесли одеяла и чай. Видок пожал плечами и устроился поудобнее, а я вернулся в коридор, пытаясь унять тревогу сигаретой. Интересно, как-то там Холмс? Если ему нужна моя помощь, пока я никак не могу помочь ему.

Было ли ошибкой ехать в Лондон? Я нашел нашу клиентку и выяснил, кто напал на 221Б, а возможно, и почему. Теперь я мог передать мадемуазель и ее сына под защиту Холмса. Слабое утешение. Я чувствовал, что почти не приблизился к разгадке тайны, окружающей мальчика, и задавался вопросом, правильно ли было привезти его на север сейчас. С этими тревожными мыслями я удалился спать.