Наше заточение закончилось, когда солнце снова выглянуло из-за южного горизонта и снег на склонах гор начал сползать к морю, образуя пенистые буруны в оврагах и ручьях. Мы как можно быстрее собрали вещи и отправились в долгий путь обратно в Ном на собачьих упряжках. Рэн покидал верную старую ракету с глубоким сожалением. Она не получила серьезных повреждений ни при жесткой посадке, ни от зимней стужи. Он сказал, что её вполне можно использовать снова, и Лоама с тоской внимала его словам.
Я едва мог дождаться прибытия в Ном, чтобы сообщить всему миру о благополучном возвращении профессора Мортешанга. Едва добравшись до этого городка, я отыскал местную станцию «Уорлд Телевижн» и представил профессора и его троих спутников с Венеры миллионам людей по всему свету, которые в тот миг прильнули к телеэкранам в кинотеатрах и домах. Затем я поспешил на почтовую станцию и договорился о вылете в Чикаго на ближайшем почтовом самолете.
Не прошло и часа с тех пор, как мы взлетели, как радист начал принимать поздравительные послания, предложения театральных контрактов, просьбы об автографах и фотографиях, а также приглашения на публичные и частные торжества со всех уголков ликующего и изумленного мира. На границе с Канадой нас встретила эскадрилья муниципальных самолетов из Чикаго, чтобы сопровождать нас до самого Солджер-филд. С этого момента наш эскорт рос на глазах: со всех сторон появлялись частные самолеты, присоединяясь к нашему триумфальному полёту.
Солджер-Филд был до отказа забит тысячами ликующих людей, они заполонили даже взлетные полосы, едва оставив нам место для посадки. Когда мы открыли дверь кабины и вышли, нас приветствовал рев духовых оркестров и крики толпы. Специальные отряды полиции сдерживали натиск нетерпеливых зрителей, пока официальный комитет по встрече не взял нас под свою опеку и не увел с поля. По всему миру кинотеатры были переполнены людьми, жадно ловившими каждое слово телевизионного отчета об этом событии.
Казалось, наше состояние было обеспечено, а имя профессора Мортешанга как ученого и первооткрывателя навеки останется бессмертным. Ему, а также принцессе Лоаме и её брату предлагали многомиллионные киноконтракты. Рэн игнорировал эти предложения; его спутники поначалу лишь смеялись, но затем их смех сменился презрением. Кинослава на серебряном экране их совершенно не интересовала — как, впрочем, и всё остальное на Земле, на которую они смотрели примерно так же, как коренной ньюйоркец смотрит на жизнь в Патагонии.
Отказ Рэна объяснялся искренней надеждой на то, что его свершение послужит во благо человечества в будущем — позиция, разительно контрастировавшая с его первоначальным планом выманить у публики целое состояние. Он немного стыдливо посмеивался в разговорах со мной над той затеей и твердо решил никогда и ни одной живой душе о ней не рассказывать. Богатство могло прийти к нему как нечто сопутствующее, но он зарекся использовать свою колоссальную славу как рычаг для сколачивания огромного капитала в мире шоу-бизнеса. Эту точку зрения он выразил на одном знаменитом банкете, обратившись при этом к истории.
— Я часто слышал от деда рассказы о том, как в его детстве мир боготворил Чарльза Линдберга — первого авиатора, совершившего беспосадочный перелет из Нью-Йорка в Париж, — сказал он. — Линдберг, или «Линди», как его ласково называли, отверг бесчисленные возможности нажиться на своей популярности, пренебрегая ими ради интересов страны. Ни один человек в подобном положении не мог бы стать для нас более высоким идеалом, чем этот бесстрашный авиатор.
Тот банкет с награждением Медалью Почета Конгресса за величайшее достижение года и сопутствующей премией в 50 000 долларов, вручённой самим президентом Соединенных Штатов, стал пиком карьеры профессора Мортешанга. Но уже на следующее утро за завтраком, слушая мировые радионовости, я услышал заявление профессора Хиббса, авторитетного астронома из Гарварда. Он утверждал, что в месте посадки профессора Мортешанга при его возвращении с Венеры есть нечто странное. Заявление гласило:
«Горный район на севере Аляски, как можно заметить, расположен прямо под траекторией, по которой ракета следовала после старта во Флориде. Следует помнить, что профессор Мортешанг начал свой полет под очень малым углом, что вполне могло привести к тому, что ракета прошла над Аляской на высоте всего нескольких миль над поверхностью Земли, прежде чем устремиться в космос. Угол старта вызвал тогда значительную дискуссию в научных кругах, и ряд ученых остался не вполне удовлетворен объяснением Мортешанга о необходимости увеличенного сопротивления воздуха в начальной фазе полета. Эти ученые продолжают поднимать данный вопрос».
Я поспешил в отель «Амидон», где остановились Рэн и его подопечные. Он тоже слышал это заявление и был не на шутку встревожен. Мы мгновенно поняли, что стоит за этими словами. Сообщение прошло по каналам службы новостей «Глоубер», и я узнал в нем почерк Хаймана, который во время подготовки и старта ракеты вынужден был довольствоваться вторыми ролями. Рэн добавил еще одну деталь:
— Этот человек, Хиббс, когда-то оказался в весьма неловком положении из-за моей критики на одну из его книг. Он так и не простил мне этого.
Заявление Хиббса не вызвало большого резонанса, но уже через неделю клика из «Глоубер» предприняла новую атаку. Хайман раскопал факт покупки Рэном парашюта незадолго до отлета. Эта новость, последовавшая за словами Хиббса, произвела настоящий фурор. Мы провели совещание и решили игнорировать намеки на мошенничество, но на следующий день споры разгорелись с такой силой, что Рэн счел необходимым выступить с объяснением. Он заявил, что взял парашют как возможную страховку на случай жесткой посадки на Венере или на Земле — меру предосторожности, равноценную оснащению парашютами трансконтинентальных пассажирских лайнеров или наличию спасательных шлюпок на океанских судах.
Это объяснение во многом утихомирило страсти, но мы были не на шутку встревожены. Рэн видел, что его великое достижение оказалось под угрозой уничтожения, а вместе с ним и его мечта возглавить научно-дипломатическую миссию на Венеру, чтобы наладить взаимопонимание между народами двух миров. У нас не оставалось сомнений в том, что служба «Глоубер» запланировала планомерную кампанию по дискредитации Рэна, и мы нервно ждали, откуда последует следующий удар. Он пришел с совершенно неожиданной стороны, заставив нас ахнуть от его дьявольской изобретательности.
Доктор Хамфрис, владелец известного санатория для нервнобольных в Лос-Анджелесе, выступил с заявлением, что специфический зеленый цвет кожи «так называемых Детей Венеры», представленных публике профессором Мортешангом в качестве доказательства его визита на планету, не является на Земле чем-то неведомым, хотя и встречается крайне редко. «Известно, что порок сердца, от которого младенцы часто приобретают синюшный оттенок, у некоторых пациентов дает зеленоватый отлив; проблемы с пищеварением также часто приводят к подобному цвету», — утверждал он. «Впрочем, — заключил он, — три столь идеальных случая, как эти «Дети Венеры», были бы довольно необычны».
Нам нечего было на это ответить. Воми, будь на то наша воля, ответил бы в своей царственной манере — так, что все рассуждения этого жаждущего славы лекаря прекратились бы внезапно и весьма болезненно. Намек на то, что Воми болен или немощен, был оскорблением для его королевской крови, которое на его родине было бы смыто на поле чести или в любом другом подходящем месте.
Мнение доктора Хамфриса не вызвало большого ажиотажа в обществе, но подозрения в обмане усиливались. Десятки приглашений на выступления и банкеты, запланированные на ближайшее время для профессора Мортешанга, были отложены или отменены различными обществами и муниципалитетами в разных частях страны. Рэну пришлось отменить лекционное турне по восточным штатам. Он неистовствовал, но мы ничего не могли предпринять, не ввязываясь открыто в полемику — чего я отчаянно пытался избежать.
Очередную атаку на нас предпринял профессор Хиббс, выступая на обеде в Академии наук в Нью-Йорке. Он заявил, что Академия поступила опрометчиво, вручив медаль и награду в 10 000 долларов профессору Мортешангу и не расследовав более тщательно обстоятельства дела. Золотое время было упущено, так как подобное расследование следовало провести как можно скорее после посадки ракеты, но лучше поздно, чем никогда. Комитет, назначенный Академией, должен без промедления отправиться на самолете в северную Аляску, досконально изучить обломки ракеты и допросить старателя МакКаргелла.
Собравшиеся члены Академии отнеслись к вопросу со всей серьезностью и назначили комитет, который должен был вылететь на следующей неделе на специально зафрахтованном самолете. Сопровождать его, разумеется, должна была обычная свита из телевизионных дикторов, кинохроникёров, газетных корреспондентов и прочих.
Мы были ошарашены действиями Академии, но сочли за лучшее придерживаться нашей политики выжидательного наблюдения. Однако, как директор по связям с общественностью, я сделал одно исключение и направил в «Уорлд Телевижн» заявление о том, что неприязнь профессора Хиббса к профессору Мортешангу тянется уже несколько лет — с тех пор, как была опубликована критика на книгу Хиббса о планетезимальной теории, критика, которую одобрили почти все астрономы мира. Я был поражен и в некоторой степени встревожен тем, что это заявление так и не появилось на экранах телевизоров. Также я осознал, что «Уорлд Телевижн» не назначила меня сопровождать экспедицию Академии. Наше положение и впрямь становилось шатким. Нам оставалось только ждать выводов комитета, что вскоре должны были быть оглашены.
Этот отчет потряс мир, а нас оставил в оцепенении, полном смятения и изумления. Мы все пятеро находились среди обычных зрителей в телевизионном зале отеля «Амидон», когда на экране появился Корсепиус — председатель Комитета по расследованию дела о ракете. Он сделал следующее заявление из северной Аляски, переданное через портативные телевизионные установки, сопровождавшие группу:
— На этой горе, как и в её окрестностях, нет никаких обломков ракеты, на которой профессор Мортешанг и трое его зеленокожих спутников якобы приземлились по возвращении с Венеры. Наш следственный комитет обнаружил лишь несколько ржавых стальных балок; очевидно, их привезли сюда на собачьих упряжках из Нома и небрежно свалили у подножия горы, что мы и продемонстрируем вам в ближайшее время.
— От МакКаргелла не осталось никаких следов. В Номе сообщают, что он появился там вскоре после того, как профессор Мортешанг объявил миру о своем возвращении. МакКаргелл хвастался перед друзьями толстой пачкой банкнот и говорил, что немедленно уезжает в родную Шотландию.
— Сейчас мы покажем вам остатки предполагаемой ракеты и хижину МакКаргелла, сейчас пустующую.
Ошеломленные, мы смотрели на смену кадра: на экране возникли старые балки, небрежно брошенные в снег, и слышали едкие комментарии членов комитета на их счет. Сцена резко сменилась репортажем из Токио, где в ранние утренние часы бушевал разрушительный пожар в квартале гейш. Под рёв огня, вопли перепуганных девушек и сирены пожарных расчетов мы незаметно выскользнули из зала и поспешили в апартаменты Рэна.
Через десять минут я получил заказное письмо от «Уорлд Телевижн»: корпорация уведомляла, что более не нуждается в моих услугах. Следующим утром пришло другое письмо — от президента Чикагского университета, информировавшее Рэна, что решение об его отставке будет принято незамедлительно. До конца недели коридорные то и дело приносили письма и телеграммы от комитетов по организации банкетов и приемов со всей страны: нас извещали, что все мероприятия с участием профессора Мортешанга отменены.
Среди всего этого хаоса было одно радостное известие. Наш литературный агент сообщил, что продажи книги «В самую темную бездну» неуклонно растут, а финансовая прибыль от неё и от прав на публикацию новостей со всеми их ответвлениями уже превысила два с половиной миллиона долларов и вскоре перевалит за пять миллионов.
Рэн устало прочёл это сообщение, бросил его на пол и продолжил бесцельно расхаживать из угла в угол, сцепив руки за спиной и хмурясь, как делал уже несколько дней. Он выглядел изможденным от недосыпа и отсутствия аппетита. Лоама, сидевшая рядом со мной, наблюдала за ним с искренним сочувствием, но ничего не говорила. Воми хранил сочувственное мужское молчание. Внезапно Рэн остановился перед нами.
— Почему они не прекратят эту травлю? — взорвался он. — Что я сделал, чтобы заслужить такое отношение? Разве я пытался кому-то навредить? Разве я не открыл перед человечеством новую, чудесную страницу, разве не пытаюсь работать во благо двух миров?
— Эта травля — лишь результат зависти и ненависти, разумеется, — заверил я его. — Люди сбиты с толку и введены в заблуждение. Когда правда всплывет, они обрушатся на Хаймана, Хиббса и всю эту банду еще более беспощадно, чем сейчас на тебя. Ты — мученик, но это временно, твой час еще придет. Не принимай это так близко к сердцу и, если нужно, считай этот эпизод лишь проявлением поэтической справедливости за ту первоначальную глупость, затеянную тобой, чтобы одурачить публику.
— Это-то и ранит больнее всего! — воскликнул он. — Из моего жалкого плана выудить у публики несколько долларов выросло нечто столь грандиозное, а теперь публика отказывается мне верить!
Он снова принялся мерить комнату шагами. Я вскочил и схватил его за руку.
— Перестань изводить себя, Рэн, — сказал я. — Мы сами отправимся на Аляску и посмотрим, удастся ли найти хоть какой-то след ракеты — не так-то просто спрятать тонны стали. И мы наймем детектива, чтобы разыскать МакКаргелла и получить от него письменное заявление с правдивым изложением событий.
Он печально покачал головой.
— Даже если он напишет заявление, проку от него не будет, — ответил он. — Людей заставят поверить, что мы его подкупили.