Я с любопытством огляделся. В одном конце большой комнаты — меня удивили размеры постройки — стояла раскаленная докрасна печь, а рядом с ней — стройная девушка и молодой человек, одетые в меха, как и мы. Юноша смотрел на нас, как мне показалось, довольно высокомерно. У стены возле окна стояла кровать. МакКаргелл подвел меня к ней.

— Вот он, бедняга, — сказал он.

Под одеялом лежал Рэн; его лицо осунулось, а глаза лихорадочно блестели. Девушка бесцеремонно протиснулась между МакКаргеллом и мной, желая видеть, что мы делаем. Я взглянул на её профиль и испытал настоящий шок. Там, где кожа обычного человека светится розовым из-за прилива крови, её плоть отливала нежной зеленью — бледным, пленительным оттенком, который совершенно завораживал. Я был поражен. Её длинные черные волосы кое-где прорезали пряди темно-зеленого цвета. Она вызывающе посмотрела на меня огромными светящимися глазами, в глубине которых мерцало янтарное пламя. Я также отметил, что черты её лица были безупречны, но от этого взгляда мне стало не по себе. Я поспешно переключил внимание на Рэна.

Он бредил из-за пневмонии и бормотал какие-то странные слова и фразы, мечась по постели, пока девушка не положила ему на лоб прохладную руку. Он сразу успокоился и погрузился в беспокойный сон. Я взглянул на неё. «Оставьте его мне», — сказали её глаза так ясно, будто она произнесла это вслух. Я послушно отошел к печи и снял часть меховой одежды.

— Расскажите, что произошло, — попросил я МакКаргелла.

— Да особо и рассказывать-то нечего, — бесстрастно ответил он, доставая трубку. — Это моя хижина. Пару недель я был по ту сторону хребта — промышлял золотишко да ставил капканы. Когда вернулся, увидел ту огромную махину — что бы это ни было, — разбитую вон там, под холмом, а эти люди уже хозяйничали здесь, и печь была растоплена. Парень с девчонкой по-английски ни бельмеса. Есть еще старуха, такая же зеленая, как и они; сейчас спит в соседней комнате, где они с девчонкой устроились. Старая вообще с кровати не встает из-за холода.

— А тот, что под одеялом, — продолжал он, — ходил добывать уголь для печки вон из того пласта на склоне. Там его и прихватило. Сначала он думал, что пустяки, само пройдет. А потом отправил меня в Ном с письмом для вас.

— Как он доставил сюда эту машину? — спросил я.

— Откуда мне знать? Меня здесь не было, — отрезал он. — Должно быть, с неба свалилась. Видать, какая-то новая штуковина для полетов над Полюсом.

Я сел, окончательно сбитый с толку. Девушка поднялась и подошла ко мне. Она достала из-за пазухи своей парки (эскимосской одежды из шкур) небольшой томик в красном кожаном переплете, протянула его мне и вернулась к кровати. Я открыл книгу наугад и пробежал глазами страницу с самого начала.

«Приближаюсь к Венере с солнечной стороны, — читал я. — Блеск туманного покрова, окутывающего планету, просто ужасающий. Мне пришлось закоптить часть иллюминаторов и перископы, через которые я веду наблюдение. Я открыл камеру сгорания и с помощью рулей развернул ракету так, чтобы опустить её на поверхность планеты в вертикальном положении; давление реактивного выброса послужит тормозом и посадочной подушкой. Надеюсь только, что я не сажусь посреди океана».

Потрясающий материал! Для нашей книги не найти ничего лучше, чем такой славный, подробный дневник или бортовой журнал путешествия. Рэн явно не жалел сил, чтобы обеспечить успех нашей затее. Я перелистнул несколько страниц.

«Сегодня утром я торжественно вступил в Черву, столицу, в сопровождении почетного караула этих прекрасных зеленых людей. Как бы мне хотелось достойно описать сказочную красоту этого города с его величественными, украшенными резьбой мраморными стенами и широкими, гостеприимно распахнутыми воротами. Стройные здания с башнями, напоминающими восточные минареты, гордо высятся за стенами, а высокие перистые деревья, похожие на опахала из перьев на длинных ручках, украшают широкие мраморные проспекты. Как бы я хотел, чтобы Лес был сейчас со мной и разделил этот восторг!»

Я нахмурился. Последнее предложение было явно неуместным, его придется вычеркнуть.

«Как бы мы с ним посмеялись над той моей безумной затеей, что обсуждали в Майами в ночь моего отъезда — затеей, которая, будь она воплощена в жизнь, лишила бы меня этого чудесного приключения».

Я ахнул, когда истина наконец дошла до меня, и лихорадочно перелистнул дневник на самую первую страницу.

«Шутка обернулась против меня, но я не слишком расстроен. На самом деле, я даже рад, что всё сложилось именно так. Земля, подобно огромному черному шару с серебристым серпом по краю, осталась позади. Я мчусь сквозь пустоту: слева от меня — огромное багровое солнце, чьи пылающие лучи-протуберанцы вырываются в пространство на сотни тысяч миль; сверху, снизу, повсюду — разноцветные огненные сферы, целые миры и светила, а те, что вдали, кажутся лишь огненными точками на черном бархатном занавесе вечного космоса. Всё это внушает трепет, но ничуть не пугает меня. Жалею лишь о том, что не могу описать это величие достойными словами.

Всё это грандиозное приключение произошло лишь потому, что в критический момент после старта в Майами я выронил ключ от выходного люка. Я в спешке пытался вставить его в замочную скважину, но ключ выскользнул из пальцев и упал на пол, закатившись под груду ящиков с химикатами, которые еще не успели закрепить. Пока я раскидывал ящики и искал его, возможность покинуть ракету была упущена. Я был уже в сотнях миль от Земли, и моя скорость росла с каждой секундой. Прыжок в ледяную пустоту означал бы верное самоубийство. У меня был выбор: развернуть ракету и вернуться на Землю или продолжить намеченный путь к Венере. Я выбрал последнее.

Приняв решение, я подал новую порцию топлива в камеру сгорания и по давлению пола на подошвы ног почувствовал прилив скорости. Пламя вырвалось назад на сотни миль. Рассчитав свою скорость по положению Солнца, Марса и Земли, я обнаружил, что двигаюсь быстрее миллиона миль в час. Вскоре я увеличу и этот показатель. Скорость здесь, в конце концов, — понятие относительное: миллион миль в час кажется не более стремительным движением, чем десять-двенадцать узлов для океанского грузовоза или две сотни миль для самолета. Передвигаться внутри ракеты довольно непривычно из-за отсутствия гравитации, удерживавшей бы меня на месте, но в остальном я не испытываю никакого дискомфорта. Механизмы работают безупречно».

Я закрыл томик и в изумлении огляделся. Он действительно сделал это! Эти зеленые люди и впрямь были детьми другой планеты! Какую книгу — настоящую книгу — мы теперь напишем, и как содрогнется от восторга весь мир! Я с жадностью вернулся к дневнику.

У меня нет здесь ни места, ни времени, чтобы полностью пересказать всё прочитанное. Да я бы и не стал утомлять этим читателей, ведь этот дневник почти целиком вошел в автобиографию Рэна «В самую темную бездну», выдержавшую более сотни изданий и переведённую на все языки мира. Она знакома каждому. Если же какие-то главы стерлись из вашей памяти, книгу всегда можно найти в ближайшей публичной библиотеке, где — к моему великому прискорбию — её, скорее всего, поместили в отдел художественной литературы.

МакКаргелл, войдя с улицы и тяжело топая сапогами, прервал мое чтение.

— Снег повалил, — лаконично объявил он. — Мы застряли здесь до весны.

Я вскочил на ноги.

— Но мне нужно вернуться в Ном! — воскликнул я.

— И пытаться не стоит. К утру нам повезет, если мы вообще сможем что-то разглядеть из окон.

Я бушевал, но тщетно: он был прав. Перед лицом стихии мы, в нашем сверхцивилизованном мире, оказались столь же беспомощны, как первобытный дикарь, запертый снегами в горной пещере до самой весны. У нас не было никакой возможности связаться с цивилизацией, чтобы за нами прислали самолет и доставили врача для Рэна. Радиостанция на ракете оказалась безнадежно разбита в тот момент, когда огромная машина рухнула на склон горы — Рэн пытался посадить ее в условиях сильного шторма, чтобы сориентироваться на местности, а мой портативный телевизионный передатчик был так сильно поврежден собаками МакКаргелла, что починить его не представлялось возможным. Поэтому я смирился с судьбой и немедленно принялся за работу над книгой о великом приключении, пока Лоама — зеленая девушка с изумрудной кровью венерианских принцесс в жилах — выхаживала Рэна.

Её задача поначалу была куда тяжелее моей: пока он балансировал на грани жизни и смерти, мы все в тревоге ждали, когда наступит перелом. Наконец кризис миновал, и Рэн погрузился в спокойный сон, из которого вышел слабым, но уже избавившимся от бреда. Лоама, изнуренная долгим бдением, уснула на стуле у его постели, не выпуская его руки.

— Привет, Лес, — слабо улыбнулся он, узнав меня. — Я знал, что ты приедешь, как только получишь письмо. Вижу, ты уже знаешь правду о моем полете. Должно быть, прочел дневник. Теперь у нас есть шанс заняться чем-то настоящим вместо этой жалкой мистификации.

— Еще бы, — горячо согласился я. — Ты сотворил историю, старина, но мы поговорим об этом подробнее, когда ты наберешься сил.

Он быстро шел на поправку и едва мог дождаться, когда мы закончим первый черновик книги.

— Всё это значит куда больше, чем ты представляешь, Лес, — заявлял он. — Расы Венеры давным-давно освоили навигацию в пространстве. Они привозят редкую древесину, металлы и химикаты с Меркурия — там так жарко, что жизнь совершенно невозможна. Следующей их целью станет Земля: они ищут места для колонизации.

— Почему же они не прилетели раньше? — спросил я.

— Нас защищало великое космическое течение, о котором я тебе рассказывал. Зеленые люди используют для движения в пространстве электрическую силу, похожую на разряд. Особые электрические свойства Великого течения сводят действие этого разряда на нет: корабли просто уносит, и в конце концов они, полагаю, падают на Солнце. За последние двадцать лет не меньше сотни смельчаков отважно пускались в путь к Земле, и о них больше никто не слышал. Ученые Венеры были в растерянности, не понимая, что с ними происходит, пока я не объяснил им природу течения — оно совершенно не влияет на примитивную силу сгорания моей ракеты.

Эти и многие другие факты, вошедшие в книгу «В самую темную бездну», я узнал от Рэна из первых уст, пока он лежал в постели под бдительным надзором зеленой принцессы. Она часто властным жестом приказывала мне замолчать и дать ему отдохнуть, стоило Рэну лишь немного утомиться. Я так и не смог выучить больше нескольких слов из её языка — и те, признаться, звучали для меня совершенно одинаково, поскольку для передачи смысла требовались тончайшие оттенки интонации. В своей книге Рэн пишет, что весь словарный запас их языка ограничен лишь парой сотен разговорных слов, служащих основой самого совершенного способа общения во вселенной — прямой передачи мысли через взгляд, своего рода ментальной телепатии. Система же письма у них чрезвычайно сложна и никак не связана с произносимыми словами, хотя и способна нести на себе бремя высокой литературы и глубоких философских дискуссий не хуже любого из земных языков. Рэн выучил разговорную речь с помощью гипнотического воздействия в течение многих недель, а основами письменности овладел за время своего пребывания на Венере.

Лоама, её брат Воми и их старая гувернантка-рабыня пренебрегали изучением английского, считая его чем-то слишком примитивным и грубым. Я заметил, что никто из них не испытывал ни малейших трудностей в том, чтобы сообщить о своих нуждах с помощью выразительных взглядов.

На нас с МакКаргеллом эти двое детей Венеры поначалу смотрели примерно так же, как смотрят на своих рабов дома, но Рэна они почитали как истинного полубога. Они доказали это не только тем, что последовали за ним на Землю, но и — как припоминают те, кто знаком с его книгой — спасением его из лап «Неведомого общества». Эта радикальная организация венерианских ученых держала его в плену, решив, что он не покинет их планету, пока они не исследуют и не изучат потаенные глубины его разума под гипнозом — подобно тому, как биолог препарирует живую лягушку. Даже если бы этот эксперимент не закончился смертью, Рэн остался бы до конца своих дней лишь пускающим слюни идиотом.

Зная находчивость Лоамы и абсолютное бесстрашие её брата, я не удивляюсь тому, как они, едва узнав о бедственном положении Рэна, вооружились аппаратами производящими атомные лучи и прорубили себе путь в стальной бункер подвального этажа Академии Червы. Там он лежал беспомощный, в состоянии гипнотического ступора, на возвышении из мраморных плит, подготовленный к первым экспериментам «Неведомого общества», члены которого уже собирались в лекционном зале наверху. Я легко могу представить себе чёрную ночь, холодный проливной дождь, который начинается в сумерках и идет с перерывами по два часа, изливаясь из нависшего над планетой облачного покрова. А там, у основания стены Академии, промокшие до нитки, с зубами, стучащими от холода, Лоама и её брат трудятся, растворяя с помощью своих лучевых устройств, похожих на пистолеты, мрамор и сталь между собой и секретным тайником — в то время как члены «Неизвестного общества» собираются в лекционном зале. Как же они, должно быть, торопились обнаружить его бессознательное тело, подхватить его и выбежать на улицу — как раз в тот момент, когда вспыхнул свет и пол над камерой начал открываться! Я понимаю и решимость Лоамы укрывать Рэна в своей опочивальне во время последовавшей суматохи, пока дворцовые детективы по приказу её отца-короля выясняли имена членов «Неведомого общества», чтобы казнить каждого из них. Только там она могла быть уверена в его безопасности.

Часто я наблюдал, как мерцающие глаза Лоамы вспыхивали и метали искры в отсветах пламени, горящего за открытой дверцей раскаленной печи, когда она предавалась воспоминаниям о своей родине, оставшейся на той другой планете, где небо всегда белесое и туманное под вечным облачным пологом и где правит вечное лето. Долгая арктическая ночь здесь, на Земле, с полыхающим северным сиянием в пронзительной тишине лютой стужи, была разительным контрастом, способным вызвать острую тоску по дому. Все трое, должно быть, жестоко страдали от мороза, хотя и не снимали меховых одежд, предоставленных МакКаргеллом.