Я знал, что он прав, но отказывался это признать и лихорадочно перебирал в уме варианты сокрушительной контратаки, которую можно было бы обрушить на наших врагов.

Мы так и не начали поиски исчезнувшей ракеты и не пустили детектива по следу МакКаргелла, ибо тем же днем произошло нечто, убедившее Рэна: восстановить его репутацию в глазах общественности более невозможно. С момента отчета комитета по ракете мы безвыездно находились в апартаментах, отказываясь принимать посетителей. Еду нам подавали в номер; мы также установили частную телевизионную установку, чтобы избежать неприятного опыта посещения общего зала и встреч с публикой.

Мы только что закончили обедать сидели в комнате перед телевизионным экраном, глядя, как перед нами разворачиваются мировые события. В Новом Орлеане прервали трансляцию сенсационных показаний по делу об убийстве из-за перерыва в судебном заседании, и мы уже собирались переключиться на театральную волну, чтобы посмотреть мюзикл в Нью-Йорке, когда громко зазвонил колокол, возвещающий о важных новостях. Сцена сменилась кабинетом начальника федеральной тюрьмы в Атланте. Мужчина в тюремной робе со шрамом на правой щеке приготовился говорить. Что-то смутно знакомое в его облике разбудило мое любопытство еще до того, как его представили.

Начальник тюрьмы сообщил, что заключенный — некий Альфред Смит, отбывающий срок за почтовое мошенничество, и что он должен сообщить нечто крайне важное по делу Мортешанга. Не успел заключенный произнести и десятка слов, как мы с Рэном узнали в нем официанта, подававшего нам прощальный ужин в отеле Майами в ночь старта ракеты. Смит рассказал, что прятался в комнате за балконом и подслушал, как Ран рассказывал мне все подробности задуманного мошенничества, включая спуск на парашюте, экспедицию на Амазонку и все остальное. Смит объяснил свое молчание тем, что планировал выманить у нас достаточно денег, чтобы безбедно жить до конца своих дней.

— Раз уж всё обернулось таким образом, мир узнает обо всём ещё до того, как я выйду на свободу, и мои знания мне ничем не помогут, — заключил он. — С таким же успехом я могу обнародовать эти сведения сейчас, пока все им интересуются, — и получить от этого хоть какое‑то удовольствие.

Мы напрасно ждали, что он расскажет и об остальной части плана — о том, как мы собирались развеять заблуждение публики и вернуть награды, — но он не проронил об этом ни слова. Я уверен, его очень хорошо проинструктировали.

Рэн смотрел на экран трагическим взглядом. Лоама обняла его и разрыдалась, в то время как Воми мерил комнату шагами, бледный от ярости, и сыпал проклятиями на родном языке. Я же мог только в гневе стискивать зубы.

Рэн принял свое поражение стоически, и никакие наши уговоры дать отпор не могли изменить его решения. Воми, поддавшись горячему порыву юности, хотел немедленно разыскать Хиббса и Хаймана и силой выбить из них правду об их участии в заговоре против Рэна. Должен признаться, я был с ним солидарен душой и телом и не желал ничего большего, чем собственными руками выдавить из Хаймана если не истину, то саму жизнь. Но Рэн и слышать об этом не желал; он отказался даже сделать заявление для прессы.

Позже днем диктор нью-йоркского телевидения сообщил нам, что правительство, университеты и различные научные общества, вероятно, подадут в суд, чтобы заставить профессора Мортешанга вернуть медали и денежные премии. Однако этого не произошло, так как в ту же ночь мы отправили медали и чеки обратно каждому обществу, колледжу, городу, организации и частному лицу, вручавшему их, включая Конгресс.

Мы с Рэном провели за этим занятием большую часть ночи, пока Лоама, Воми и их старая гувернантка паковали чемоданы и сундуки. В ранние утренние часы мы исчезли, оставив лишь пустые апартаменты на растерзание ордам газетчиков, операторов, телерепортеров, адвокатов и прочих, что нахлынули туда следующим утром, подарив миру еще одну сенсацию — известие о нашем таинственном исчезновении.

На этом история профессора Мортешанга и его сенсационного полета на Венеру для остального мира закончилась. С тех пор он ни разу не появлялся на публике, и здесь я впервые рассказываю о том, что стало с ним и тремя его спутниками.

Мы тайно покинули апартаменты, поднялись на лифте на крышу сто пятидесятого этажа, наняли там большой такси-план и полетели на юг, в наше недавно приобретенное поместье в горах Озарк. Это довольно внушительное владение, расположенное в малонаселенной местности: роскошный особняк и обширные угодья, обнесенные высокой стеной в целях сохранения секретности. Мои мать и сестра были там в то время — они живут там и поныне.

На лугу за конюшнями стояла почти законченная стальная ракета — увеличенная копия той, что совершила исторический полет на Венеру и обратно. Именно на этой новой ракете научно-дипломатическая миссия Мортешанга, принцесса Лоама, принц Воми и их гувернантка-рабыня должны были отправиться на Венеру. Мы никому не сообщали о ее строительстве.

В течение следующего месяца, пока весь мир гадал, что с нами случилось, ракету достроили и загрузили всем необходимым для путешествия. Я с тяжелым сердцем наблюдал за приготовлениями, потому что знал, что это означает окончательный отъезд моих друзей.

— Я не могу больше оставаться на Земле, Лес, — заявил Рэн. — Мне никогда не изменить то мнение, что сложилось обо мне у публики. На Венере же я буду почитаемым ученым и важной персоной, близкой к двору. Кроме того, мой долг — вернуть Лоаму и Воми родителям.

Была и другая причина. Я видел Рэна и Лоаму на террасе в лунном свете: её белые руки обвивали его шею, а губы прижимались к его губам. Да, он действительно займет высокое положение при Зеленом дворе, подумал я тогда с легкой грустью.

— Лети с нами, Лес, — умолял Рэн, но я мог лишь покачать головой.

Видит бог, мне этого хотелось, ведь здесь, на Земле, я столкнулся с тем же, от чего бежал он, но моя мать нуждалась в моей заботе. Лоама тоже просила меня, и недостаток слов с лихвой восполнялся красноречием её глаз. Если бы всё сложилось иначе, она… ну да что теперь, я всё равно не смог бы полететь.

Настал последний день. Я проводил маленькую группку на борт ракеты.

— В этот раз у нас тоже есть парашюты, — с улыбкой заметил Рэн, указывая на четыре свертка у наших ног. — Захватить пять вместо четырех?

Я покачал головой. Были сказаны последние слова прощания, и Лоама поразила меня до глубины души, внезапно обвив руками мою шею и поцеловав на прощание. Это был единственный поцелуй, подаренный ей мне. Я до сих пор чувствую на своих губах влажное тепло её губ…

Лифт спустил меня на землю, где меня ждали моя мать и сестра, а так же небольшая группа механиков, собиравшаяся демонтировать подъемник. Мы отошли на безопасное расстояние. Люк ракеты над нами закрылся. Мои часы показывали ровно полдень. Рэн не хотел, чтобы в этот раз его путь в космос отслеживали в телескопы.

Внезапно из камеры сгорания с ревом вырвалось пламя, взрывая дерн и поджигая деревянные части поваленного подъёмника. Ракета взметнулась вверх, оставляя за собой длинный огненный хвост. Она поднималась строго вертикально, стремительно превращаясь в черную точку, а затем и вовсе исчезла. Я долго щурился, глядя в чистое синее небо, в котором она растаяла.

Вздохнув, я опустил взгляд на землю. Блеск желтого металла привлек мое внимание. Это оказалась тяжелая золотая брошь — изображение смеющегося лица девушки, вырезанного из бледно-зеленой слоновой кости, на фоне высоких, изящных деревьев, похожих на перистые опахала с длинными ручками. Сейчас, когда я пишу эти строки, брошь лежит передо мной на столе, словно приглашение богинь Венеры для земного поклонника. Может быть, когда-нибудь я узнаю их поближе — кто знает?