Из дневника Ани Михайловой:

'Тридцать седьмой день.

Стены бункера научились со мной разговаривать. Гул вентиляции — это его дыхание, глубокое, механическое, никогда не останавливающееся, словно у спящего великана. Постукивание труб в перекрытиях, этот неровный, сбивчивый ритм, его сердцебиение. А тонкий, почти неразличимый свист в щелях, когда снаружи особенно сильно завывает ветер, это его голос. Шепот. Раньше он меня пугал, этот шепот бетонного зверя, пробирал до костей, заставляя ёжиться под тощим одеялом. А теперь я научилась его не замечать. Как не замечаешь шум дождя за окном, когда он идет слишком долго. Как привыкаешь к боли, если она длится вечность.

Срок годности моей души в этом месте, кажется, истекает быстрее, чем у лекарств, которые я помогаю сортировать. Лекарства здесь — это священная плоть и кровь нового божества по имени Евгения Белова. Она служит им, словно жрица в храме, которого никто, кроме неё, не видит. Её вера в антидот стала маниакальной. Я больше не вижу в её глазах учёного. Там, в глубине, за стёклами очков, за красными от недосыпа прожилками, поселился пророк. И пророк этот жаждет чуда. Любой ценой.

Сегодня она ввела свой «почти готовый» антидот подопытному № 12.

Я должна записывать. Она требует, чтобы я вела протокол. Хронологию распада. Я сижу на холодном железном стуле в углу лаборатории, в нескольких метрах от стеклянного бокса, и смотрю. Всегда смотрю. Это моя работа. Смотреть и записывать. Не чувствовать. Чувства — помеха для чистоты эксперимента. Так она говорит.

Его имя — Павел. Я запомнила его имя, хотя она запрещает мне давать «материалу» имена. Он попал в бункер неделю назад. Его привезли люди Викинга, ночью, с мешком на голове. Я слышала, как он кричал и плакал в своей камере первые два дня, звал какую-то женщину, кажетсяАлену, просил отпустить, говорил, что он не опасен, что он работал на стройке, а не воевал, что у него золотые руки и он может быть полезен. Его никто не слушал. Стены здесь глухи к мольбам. На третий день он замолчал. На четвёртый его заразили. Я не видела, как это произошло. Меня не пускают в блок «С», когда там проводят «активные фазы». Я только слышала его крик, короткий, полный ужаса и неожиданности. А потом наступила тишина.

Теперь он «материал». «Образец номер двенадцать». Белова не разрешает мне запоминать имена, но я запоминаю. Я должна помнить, кем они были. До того, как стали частью её безумного уравнения.

Первые часы казалось, что она победила.

Я сидела, сжимая в руках планшет, и смотрела, как в его глазах, в этих мутных, подёрнутых смертной пеленой глазах, вдруг промелькнуло что-то живое. Зрачки, расширенные и бесформенные, начали медленно сужаться, обретая нормальные очертания. Он перестал хрипеть и клацать зубами, этот звук, от которого у меня каждый раз кровь стыла в жилах. Он затих, и его взгляд, скользнув по стерильным стенам бокса, остановился на нас. На мне. Он смотрел на нас не с голодом, а с осознанным, животным ужасом. Ужасом человека, который вдруг осознал, где он находится и кем стал. Он даже попытался что-то сказать. Его губы, потрескавшиеся и посиневшие, зашевелились, но из горла вырвался только сиплый, нечленораздельный звук, похожий на «ы-ы-ы». Его руки, всё ещё пристёгнутые ремнями к койке, задёргались, пытаясь освободиться.

Евгения ликовала. Я никогда не видела её такой. Она отшвырнула свой блокнот, схватила меня за плечи и начала трясти, как трясут упрямый автомат с газировкой, который не выдаёт банку. Её пальцы, костлявые и сильные, впились в мою кожу.

— Вы видите⁈ Видите, Аня⁈ — кричала она мне в лицо, и её дыхание, пахнущее растворимым кофе и чем-то затхлым, обдавало меня жаром. — Зрачки! Реакция на визуальный контакт! Это победа! Я сломала код! Ещё немного, ещё пара итераций, и я смогу вернуть даже её! Мою Юлю!

Она отпустила меня и заметалась по лаборатории, хватая какие-то пробирки, графики, тыча в них дрожащим пальцем. Её пучок на голове растрепался, пряди выбились и прилипли к влажному лбу. Она была похожа на безумную пифию, только что получившую откровение.

Она ошиблась. Как ошибалась всегда.

Через три часа у Павла начались судороги. Сначала мелкая, едва заметная дрожь в конечностях, которую я списала на холод. Потом тело вдруг выгнулось дугой с такой чудовищной, нечеловеческой силой, что я услышала, как хрустнул его позвоночник. Этот звук сухой, резкий, словно сломали толстую ветку, я не забуду никогда. Его рот раскрылся в беззвучном крике, а из глаз, ушей, носа хлынула кровь. Но это была не алая, живая кровь, как у нас. Чёрная, густая, вязкая, словно отработанное машинное масло. Она заливала его лицо, стекала на белую простыню, оставляя на ней жуткие, глянцевые пятна.

Он затих. Абсолютно. Грудная клетка перестала вздыматься. На мониторах, пищавших у его изголовья, вытянулись ровные, зелёные линии. Евгения замерла, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. В лаборатории воцарилась такая глубокая тишина, что я слышала, как потрескивают лампы дневного света.

А через пятнадцать минут он «воскрес».

Но это был уже не Павел. Это был даже не зараженный. Это было нечто иное. Его глаза, которые только что смотрели на меня с ужасом и мольбой, теперь горели в полумраке багровым, потусторонним огнём. Он зарычал, низко, утробно, и этот звук вибрировал даже в моей груди. Одним резким, невероятно сильным движением он разорвал толстые кожаные ремни, которыми был пристёгнут к койке, словно это была гнилая паутина. Он вскочил на ноги, быстрый, ловкий, совершенно не похожий на неуклюжих, шаркающих мертвецов снаружи, и бросился на стекло бокса. Удар был такой силы, что я отшатнулась, а по толстому, армированному стеклу побежала паутина мелких трещин. Он ударил снова, и снова, и снова, не чувствуя боли, не останавливаясь, разбивая свои кулаки в кровавое месиво о неподатливую преграду.

Евгения действовала быстро, но без паники. Словно робот. Она подскочила к пульту управления и нажала несколько кнопок. С тихим шипением из вентиляционных отверстий в полу бокса повалил белый, тяжёлый газ. Она вырубила подачу кислорода. Она так и сказала, глядя на то, как мечется и задыхается за стеклом существо, бывшее когда-то человеком по имени Павел: «Перекройте кислород в отсек». Не «камера», не «бокс» — «отсек». Как для отработанного топлива. Как для мусора. Потом открыла пламя, он горел, как факел.

Я смотрела, как он мечется там, внутри, в агонии. Его багровые глаза, полные нечеловеческой злобы, нашли меня сквозь треснувшее стекло. Он смотрел на меня, и его разбитые губы шевелились, словно он пытался что-то сказать. Или проклясть. Я не знаю. Через минуту он рухнул на пол, захрипел и затих. Навсегда ли? Я не уверена. С тем, что она создаёт, ни в чём нельзя быть уверенной.

Я смотрела на его неподвижное тело, на чёрную лужу крови, растёкшуюся по белому кафелю, и понимала: её лекарство не лечит. Оно не возвращает. Оно создает что-то гораздо более страшное. Что-то, для чего у меня даже нет названия. Оружие. Новый вид. Или просто ошибку природы, которую она пытается выдать за чудо.

Я записала всё. Формулу, которую она использовала. Последовательность. Концентрацию. Время каждой стадии. Всё. Она не заметила, как я смотрела из-за её спины. Она считает меня своим инструментом. Пипеткой. Глазами, которые смотрят в микроскоп, пока она занята более важным. Инструменты не запоминают. Инструменты не анализируют. Инструменты не делают выводов. Но я — не инструмент. Я — человек, который будет жить. И который вынесет отсюда все её секреты.

Я слышу его голос. Не здесь, не в этом бетонном склепе, пропитанном запахом смерти и формалина. Где-то там, снаружи, в ночи, в холоде, в бескрайних мёртвых лесах. Он ищет меня. Я знаю. Чувствую кожей, сердцем, каждой клеточкой, которую эта проклятая лаборатория пытается умертвить. Он идёт. Слышишь, Дима? Я жду. И я жива.'

* * *

Лагерь просыпался медленно, неохотно, словно старый, матёрый зверь, отходящий от долгой, болезненной спячки. Каждое его движение, скрип открываемой двери, приглушённый кашель внизу, лязг металлической посуды на общей кухне, отдавалось в промозглом воздухе с неохотой, с ленцой, словно сама жизнь здесь, в этом огороженном контейнерами и колючей проволокой клочке земли, была вынужденной мерой, а не даром. Серый, безрадостный рассвет начала ноября сочился сквозь рваную пелену низких, свинцовых туч, затянувших небо от края до края, словно грязное, прохудившееся одеяло. Этот свет не рассеивал тьму, а лишь разбавлял её, делая мир вокруг плоским, бесцветным, лишённым теней и объёма. Он обещал скорый снег. Первый снег в этом году.

Ольга уже чувствовала его приближение. Воздух стал другим: колючим, звенящим от тишины, и в его запахе, в этом сложном, тревожном коктейле из сырой земли, дыма костров, ржавого железа и остывающего пепла, больше не было ни капли того пьянящего, искристого предвкушения праздника, какое бывало в детстве. Только холод. Глухой, всепроникающий, обещавший стать лютым и беспощадным холод, который просочится в каждую щель, в каждую неплотно пригнанную доску, в самые кости.

Она потянулась, чувствуя, как хрустят затекшие за ночь суставы, как расходятся по телу волны тепла от уютного, нагретого их дыханием кокона под одеялом. Где-то совсем рядом, заполняя собой половину комнаты и половину её сознания, размеренно дышала огромная грудь, её личный вулкан, её броня, её новая, пугающая и пьянящая религия. Викинг. Она повернулась на бок, стараясь не издать ни звука, и принялась разглядывать в густом, сизом полумраке его профиль.

Светало медленно, неохотно, словно само солнце боялось заглядывать в это место. И черты его лица резкие, грубые, словно вырубленные из цельного куска камня неумелым, но дерзким скульптором, проступали из тьмы постепенно, слой за слоем, как фотография в старом, вонючем проявителе. Сначала упрямый, квадратный подбородок, покрытый густой бородой. Потом плотно сжатые, тонкие губы, которые, как она успела узнать, умели быть и невероятно нежными, и жестокими. Потом прямой нос с небольшой горбинкой. И наконец глубоко посаженные глаза, скрытые сейчас опущенными веками с редкими, почти прозрачными ресницами. В этой грубости, в этой асимметрии и неправильности была своя, звериная, первобытная гармония. Гармония силы, не нуждающейся в украшениях.

Месяц. Целый бесконечный месяц, состоящий из тридцати одинаковых, серых дней и тридцати таких разных, непредсказуемых ночей, она провела в этой комнате. В его комнате. Сначала это была сделка. Холодный, циничный расчёт, в котором она пыталась убедить саму себя, глядя в потолок бессонными ночами. Она убеждала себя, что это плата за безопасность, за место подле сильного, за шанс выжить и возвыситься в этом новом, жестоком мире. Но за эти тридцать ночей что-то неумолимо изменилось. Она перестала считать. Она перестала анализировать. Она перестала думать о «выгоде» и «плате», как о чём-то отдельном от неё самой. Она просто… растворилась в нём. В его силе, в его воле, в его звериной, подавляющей всё вокруг харизме.

Осторожно, затаив дыхание, чтобы не разбудить, она коснулась губами его плеча, туда, где под тонкой, но невероятно плотной кожей угадывались тугие, перекатывающиеся даже во сне узлы мышц. Он не пошевелился. Его сон был крепок, как и всё, что он делал. Как стены этого лагеря, как его власть, как его ненависть. Ольга тихо, словно ящерица, выползла из-под одеяла. Холодный воздух тут же укусил за обнаженные плечи, заставив кожу покрыться мурашками, но она не обратила на это внимания. Накинула его свитер, тот самый, грубой, домашней вязки, который он сбросил вчера вечером. Свитер был огромен, доходил ей почти до колен, и пах им. Сложный, тёплый, мужской запах: дым от печей, металл оружия, которое он чистил каждый вечер, и что-то ещё, неуловимое, что-то, что она определяла для себя просто как «зверь». Она зарылась носом в воротник, вдыхая этот запах, и подошла к окну.

За мутным, местами подёрнутым изморозью стеклом расстилался лагерь, её новое королевство. Ну, пока не совсем её. Но она уже чувствовала эту власть, как чувствуют приближение грозы. Люди на улице, которые ещё месяц назад провожали её откровенно враждебными или презрительными взглядами, теперь опускали глаза быстрее. Их шепотки за спиной, раньше громкие и наглые, стали тише, почти почтительными, словно они боялись, что она может их услышать. Слово Викинга, брошенное вскользь, но веское, сделало её неприкасаемой. А её близость к нему, эта незримая, но ощутимая всеми связь, сделала её опасной. Она училась использовать и то, и другое. Училась быть тенью зверя.

Она смотрела, как во дворе появляются первые фигуры, сгорбленные, бесформенные, закутанные в сто одежек: ватники, пуховики, намотанные поверх шапок шарфы. Кто-то тащил охапку дров к общей печи, кто-то нёс пустую канистру к цистерне с водой, притулившейся у стены склада. Кто-то просто стоял, уставившись в серое небо, словно ожидая от него ответа. Обычная жизнь. Жизнь, в которой ей, Ольге, бывшей журналистке, бывшей никем, а теперь — женщине Викинга, было отведено особое, завидное и проклинаемое многими место. И она его заслужила. Заслужила своей смелостью, своим умом и своей готовностью платить.

Взгляд Ольги, скользнув по обледенелым крышам соседних контейнеров и вышек, вдруг замер, упёршись в фигуру на самом краю крыши пятиэтажки. Там, почти сливаясь с серым, бесцветным небом, стоял человек. Дмитрий.

Он стоял неподвижно, как изваяние, как памятник самому себе, и смотрел на восток, туда, где за бескрайними мёртвыми лесами, за выстуженными полями, за горизонтом, который сейчас был скрыт пеленой туч, возможно, была его Аня. Ольга почувствовала странный, неприятный укол где-то под сердцем. Не жалость — это чувство она в себе давно и методично вытравила, как выпалывают сорняки. Скорее, глухое раздражение, смешанное со страхом. Да, именно со страхом.

Потому что он не знал. Дмитрий не знал, что это она, Ольга, заманила Аню в лес и передала её в руки Викинга. Он считал, что Аня просто пропала. Ушла и не вернулась. Заблудилась в лесу, попала к заражённым, да что угодно. Он не смотрел на неё с ненавистью, потому что у него не было для этого причины. Он просто её не замечал. Его взгляд скользил мимо неё, как мимо пустого места, занятый своей всепоглощающей, слепой одержимостью поиском.

И это было её спасением. Её тайной. Её проклятием.

«Сколько же силы в тебе пропадает зря», — подумала она, глядя на его застывший, обледенелый на ветру силуэт. Его спина была прямой, но в ней чувствовалась не сила, а какая-то окаменевшая, застывшая боль. «Если бы ты знал… — пронеслось у неё в голове. — Если бы ты только знал, что ответ на твой вопрос стоит сейчас у окна в свитере твоего врага. Ты бы убил меня. Не задумываясь. Свернул бы мне шею, как цыплёнку. И был бы прав». От этой мысли ей стало холоднее, чем от ноябрьского ветра за окном. Её тайна висела над ней, как дамоклов меч. И каждый день, прожитый рядом с ним, с этими людьми, которые пока считали её «своей», был хождением по лезвию ножа.

Сзади послышался скрип пружин кровати. Тяжёлая, уверенная поступь босых ног по холодному полу. Горячие, шершавые ладони легли на её плечи, сжали до лёгкой, приятной, собственнической боли. Губы, горячие и требовательные, коснулись шеи, туда, где под тонкой кожей бился пульс, выдавая её волнение.

— Замёрзнешь, — его голос, низкий, с хрипотцой после сна, вибрировал у неё в затылке, пробирая до самых костей, до последней клеточки, заставляя забыть о холоде за окном.

— С тобой не замёрзну, — ответила она, откидывая голову ему на грудь, чувствуя затылком тепло его кожи и ровные, мощные удары сердца. В этот момент, как ни странно, она говорила искренне. Только рядом с ним, с этим зверем, она чувствовала себя в безопасности от всех угроз. Даже от той, что жила в ней самой.

Он хмыкнул, и его грудная клетка завибрировала, прижимая её к себе спиной ещё крепче. Его руки скользнули под свитер, по её животу, поднимаясь выше, согревая её кожу и вызывая волну мурашек.

— Смотрела на него? — спросил Викинг, и Ольга поняла, что он тоже видел Дмитрия. Он всегда всё видел. Даже когда, казалось, спал. Его взгляд был везде. — Упрямый. Это хорошо. Упрямые долго живут. Но он слеп. Он ищет то, чего уже нет.

— А разве она…? — тихо спросила Ольга, сама не зная зачем. Может, ей хотелось проверить, что он скажет, увидеть его реакцию. Может, просто поддержать разговор, заполнить чем-то тишину.

— Жива. — его пальцы на мгновение замерли на её животе, став вдруг твёрдыми и неподвижными. — Но это ничего не меняет. Он мне нужен здесь, в лагере. А она — там, в бункере. У Беловой. Пусть ищет. Это держит его на привязи крепче любой веревки. Надежда — лучший поводок.

Ольга промолчала. В его словах была своя, циничная и жестокая правда, которую она так хорошо понимала. Но где-то в глубине души, там, куда она сама боялась заглядывать, ей стало не по себе. Не от того, что он сказал, а от того, как он это сказал. Спокойно, расчётливо, словно говорил о шахматной фигуре, о пешке, которую можно пожертвовать, а не о человеке, который каждую ночь уходит в лес, чтобы выплеснуть свою боль на заражённых, превращая их в кровавое месиво.

Она отвела взгляд от окна, от его застывшей фигуры. Она не могла больше на него смотреть. Слишком тяжело. Слишком страшно.

Викинг развернул её к себе лицом, резко, властно, не терпя возражений. В его глазах, ещё сонных, но уже цепких, как у проснувшегося хищника, горел знакомый огонёк. Огонёк желания. Огонёк власти.

— Не думай о нём. Думай обо мне, — сказал он, наклоняясь к её губам.

И она послушалась. Она всегда его слушалась. В этом, как она теперь понимала, и была её новая, страшная и опьяняющая сила. И её единственная защита от той правды, которую она так боялась узнать о себе самой.

* * *

Диана жила в лагере как в вязком, дурном сне, из которого никак не получалось проснуться. Каждый новый день был до тошноты похож на предыдущий: серый, промозглый, наполненный одними и теми же звуками, запахами, лицами. И каждый день страх за дядю Антона, занозой сидевший под сердцем с самого их прибытия сюда, становился всё острее, всё невыносимее. Он пульсировал там, как второе, больное сердце, отравляя кровь и мешая дышать полной грудью.

Работа в группе, которая сначала, в первые дни, казалась ей шансом на свободу, на возможность доказать, что она чего-то стоит, превратилась в унылую, унизительную рутину. Её, словно пустое место, не замечали, обходили стороной, бросая лишь презрительные, колючие взгляды. Вся её «служба» сводилась к самой грязной и бессмысленной работе: чистить оружие, да присутствовать на вылазках. С ней не разговаривали. Её не замечали. Она была тенью, пылью, пустым звуком. Единственным человеком, который иногда, словно нехотя, ронял в её сторону слово, был Артур, но и он, вечно хмурый и погружённый в свои мысли, был занят собой.

Единственным просветом в этом сером, бесконечном аду были короткие, почти случайные встречи с братом. Романа она видела редко, урывками, их группы были разными, и их вылазки и дежурства почти никогда не совпадали. Но каждый раз, когда им удавалось пересечься в коридоре общежития или на общем ужине в столовой, она находила возможность перекинуться с ним парой слов. Обычно это происходило поздно вечером, когда лагерь затихал, и они могли постоять несколько минут в тёмном углу двора, подальше от чужих ушей.

Она помнила их последний разговор, состоявшийся всего три дня назад. Ночь была холодной, с неба сыпалась мелкая, колючая снежная крупа. Роман выглядел уставшим, но в его глазах не было той затравленности, которую она видела у многих. Он всегда был более спокойным, более… приземлённым, что ли. Он не любил рисковать и всегда предпочитал синицу в руках журавлю в небе. Диана же, наоборот, чувствовала, что задыхается здесь, в этой клетке, и готова была на всё, лишь бы вырваться.

— Ром, нам нужно уходить, — сказала она тогда тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Её дыхание вырывалось в морозный воздух облачками пара. — Я больше не могу здесь находиться. Этот лагерь не убежище. Это ловушка. Ты сам видишь, что здесь творится. Люди исчезают, и всем плевать. Викинг делает что хочет. А мы для него просто… ресурс.

Роман нахмурился, затянулся сигаретой, пряча огонёк в кулаке. Он молчал долго, глядя куда-то в темноту, на чёрные силуэты вышек.

— Уйти? — переспросил он наконец, и в его голосе прозвучало сомнение. — Куда, Дин? Ты посмотри вокруг. Там мёртвый лес, мёртвые поля и мёртвые города. Там мертвяки, которые нас сожрут. Там холод, от которого мы замёрзнем в первую же ночь. А здесь стены, еда и тепло. Да, Викинг, та ещё сволочь, но у него порядок. Здесь мы хотя бы живы.

— Живы? — Диана горько усмехнулась. — Ты называешь это жизнью? Мы просто ждём своей очереди. Сначала увезли отца Алёны. Потом увезут дядю Антона, он ведь уже старый и больной, ты же видишь, он слабеет с каждым днём. А потом придут за нами. За тобой. За мной. Ты этого хочешь?

— Я этого не хочу, — резко ответил он, бросив окурок в снег. Огонёк зашипел и погас. — Но я не хочу и сдохнуть в лесу, как загнанный зверь. Ты предлагаешь бежать, но у нас нет ни плана, ни транспорта, ни припасов. Мы даже не знаем, куда идти.

— Узнаем! — с жаром зашептала Диана, хватая его за рукав. — Есть люди, которые могут помочь. Я познакомилась с ними. С группой Дмитрия. Они не такие, как все здесь. Они другие. Он ищет свою женщину. Им нельзя доверять этому месту так же, как и нам. Если мы объединимся, у нас будет шанс. Понимаешь? Шанс!

Роман посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В его глазах читалась борьба, между привычной осторожностью и тем отчаянием, которое он видел в глазах сестры. Он вздохнул.

— Ладно, — сказал он наконец. — Присмотрись к ним. Узнай, что они за люди. Можно ли им доверять. Если всё так, как ты говоришь… тогда будем думать. Но без глупостей, Дин. Обещай мне.

— Обещаю, — выдохнула она, чувствуя, как в груди разливается тепло надежды, такое же хрупкое и обжигающее, как огонёк его сигареты.

Она ушла в ту ночь с твёрдым намерением действовать. И первым, к кому она присмотрелась, был Денис.

Она познакомилась с группой Дмитрия в первые же дни, столкнувшись с ними в очереди за едой. Они были другими. Не такими затравленными и озлобленными, как местные. От них веяло какой-то сплочённостью, внутренней силой, которую не могли сломать даже обстоятельства. Был там и Дмитрий, высокий, молчаливый, с вечно усталым, но упрямым взглядом человека, который ищет и не сдаётся. Была Елена, которая всегда находила для неё доброе слово. Была Карина, девушка с грустными глазами, которая однажды просто села рядом и молча протянула ей половину своей краюхи хлеба. Был Сергей, вечно хмурый, но надёжный, как скала. Был Никита с его невозможным, пушистым котом Марселем, который один вызывал у Дианы улыбку.

И был Денис.

Она помнила их первую встречу. Она, вымокшая под ледяным дождём после патруля, столкнулась с ним в дверях склада. Он просто протянул ей свою сухую, ещё тёплую куртку, ничего не сказав, лишь коротко, по-дружески улыбнувшись. И эта улыбка, открытая, немного смущённая, вдруг осветила его лицо, сделав его удивительно… родным. С тех пор она ловила себя на том, что ищет его взглядом в толпе, что её сердце начинает биться чаще, когда она слышит его голос.

В следующий раз они столкнулись у входа в столовую. Она несла тяжёлый поднос с грязной посудой, когда он, выходя, придержал для неё дверь. «Спасибо», — пробормотала она, чувствуя, как предательски краснеют щёки. «Не за что», — ответил он, и его взгляд задержался на ней на мгновение дольше, чем требовала простая вежливость.

А потом был тот вечер у костра. Во дворе, у старой бочки, в которой пылал огонь, собрались несколько человек из их группы. Они грелись, тихо переговариваясь, передавая по кругу кружку с горячим чаем. Диана присела на край деревянного ящика, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. И вдруг рядом с ней оказался Денис. Он молча протянул ей кружку с обжигающим, пахнущим травами напитком.

— Пей. Согреешься, — сказал он.

Они говорили ни о чём и обо всём сразу. О том, как пахнет снег. О том, скучает ли он по прежней жизни. О том, есть ли шанс, что всё это когда-нибудь закончится. Он смотрел на неё иначе, чем на остальных. В его взгляде было не просто сочувствие, а что-то более тёплое, личное. Что-то, от чего у неё внутри всё замирало.

Она не знала, как назвать это чувство. Оно было слишком хрупким, слишком новым, чтобы давать ему имя. Но оно было. И оно согревало её.

Сегодня страх стал явью. Страшной, удушающей, беспощадной явью.

Она возвращалась с дежурства на северной стене, когда увидела его. Знакомый УАЗ. Тот самый, с облупившейся краской и вмятиной на заднем борту. Из него вышли двое — Илья и Соколов. Их лица были непроницаемы, но в движениях сквозила деловитая мрачность.

Они вошли в подъезд. Сердце Дианы рухнуло вниз и забилось где-то в горле, мешая дышать. Она бросилась следом, но не успела. Дверь в комнату дяди Антона уже была распахнута. Она увидела, как его, бледного, осунувшегося, ставшего вдруг таким маленьким и беспомощным, поддерживая под руки, выводят в коридор.

— Дядя! — крикнула она, проталкиваясь вперёд. Илья преградил ей путь, выставив руку.

— Не лезь, девочка, — сказал он тихо, но в его голосе не было угрозы. Скорее, усталость. — Так надо.

— Куда вы его⁈ Куда⁈ — она пыталась заглянуть ему за плечо, видела, как дядя Антон, сгорбившись, еле переставляет ноги. Его правая нога, больная, была как-то странно вывернута.

— К врачу, — коротко бросил Соколов, не оборачиваясь. — Лечить.

— К какому врачу⁈ — Диана почти визжала. — Что за врач⁈ Здесь нет ни одного нормального врача! Только какая-то ветеринарша! Вы его к лошадиному доктору ведёте⁈

Илья бросил на Соколова быстрый, тревожный взгляд. Тот только мотнул головой.

— Там есть кому лечить, — отрезал Соколов, и его голос прозвучал холодно и безапелляционно. — Иди к себе, Диана. Не мешай. Так будет лучше для него.

Она видела, как дядю Антона вывели на улицу. В проёме двери на мгновение мелькнуло его лицо: испуганное, растерянное, старческое. Он встретился с ней взглядом и попытался улыбнуться. Получилось жалко, беспомощно. Дверь УАЗа захлопнулась, отрезав его от неё, словно крышка гроба. Машина взревела мотором и укатила прочь, оставляя за собой только облако сизого выхлопа и гулкое эхо в её душе.

Диана стояла на крыльце, обхватив себя руками, и не могла пошевелиться. Холодный ветер трепал волосы, но она не чувствовала холода. Внутри всё оледенело. Слова Соколова звучали в голове, как приговор. «Там есть кому лечить».

Она вспомнила рассказ Алёны. Вспомнила её побелевшее лицо и трясущиеся губы. «Их увозят… и они не возвращаются. Никогда». Вот и всё. Её дядю тоже увезли. И он тоже не вернётся. Это был конец. Конец её надеждам, её маленькой семье. Она осталась одна. И ещё Ромка, который сам каждый день рискует жизнью на вылазках.

Нет. Так не может быть. Должен быть кто-то, кто сможет помочь. Кто-то, кому не всё равно. Кто-то, кто не является частью этой проклятой машины Викинга.

Дмитрий.

Она сразу же подумала о нём. Высокий, молчаливый, с упрямым подбородком и глазами, в которых жила та же боль, что и у неё. Боль потери. Он искал свою женщину. Он понимал, что такое, когда у тебя отнимают родного человека. Он был единственным, кто мог её услышать. Единственным, кто не был «своим» в этом лагере.

И ещё она вспомнила Дениса. Его тёплую, смущённую улыбку. Его взгляд, от которого у неё теплело на душе. Он был там, с ними. Он был частью этой маленькой, сплочённой группы, которая держалась особняком. Если Дмитрий не поверит, не захочет помочь, может, Денис сможет его убедить? Эта мысль была хрупкой, как первый лёд, но другой у неё не было.

Решение пришло мгновенно. Она дождётся ночи. И пойдёт к ним. К Дмитрию. К Денису. К тем, кто, возможно, ещё не разучился быть людьми в этом обезумевшем мире.

* * *

Ночь опустилась на лагерь быстро и беспощадно, словно кто-то огромный и равнодушный накрыл его сверху плотным, тяжёлым чёрным одеялом. Вязкая, густая темнота заполнила все щели между домами, контейнерами и вышками, поглотила звуки, сделав их приглушёнными и далёкими, и оставила после себя только пронизывающий, колючий холод и мертвенную, звенящую тишину. Лишь изредка эту тишину нарушал ленивый лай собак где-то у ворот да мерный, успокаивающий гул генератора.

Диана, закутавшись в тёплую, добротную куртку на синтепоне, одну из тех, что в изобилии вывезли из торговых центров ещё в первые недели, кралась вдоль ровной, недавно подкрашенной стены общежития. Куртка сидела хорошо, была почти новой, без дыр и потёртостей, и от неё пахло лишь холодным ночным воздухом и лёгким запахом дыма, въевшимся в ткань. Она знала, куда идёт. Комната Дмитрия находилась в соседнем доме, на четвёртом этаже, в самом конце длинного, идеально чистого коридора. Он не прятался, не скрывался ото всех, как затравленный зверь. Он просто держался особняком, и это одиночество было его выбором, его бронёй.

Она поднялась по тёмной, но чисто выметенной лестнице, стараясь не шуметь. Перила изредка предательски поскрипывали и каждый скрип отдавался в её напряжённых нервах гулким эхом. Где-то наверху, за одной из дверей, слышался тихий, приглушённый женский смех и спокойные голоса, обычная, размеренная жизнь этого места, от которой она была навсегда отрезана невидимой стеной. Нужная дверь. Обычная, деревянная, но крепкая и недавно крашенная, с аккуратной табличкой «41». Она замерла, прислушиваясь, затаив дыхание. За дверью стояла глухая, могильная тишина. Подняла дрожащую руку, чтобы постучать, но в последний момент передумала и просто тихо, одними кончиками пальцев, толкнула дверь. Та, к её удивлению, оказалась незапертой и с тихим, хорошо смазанным скрипом подалась вперёд.

В комнате было темно. Только слабый, призрачный лунный свет, проникая сквозь чистое, без единого развода окно, рисовал на полу бледные, дрожащие квадраты. Воздух был свежим, прохладным, пах деревом и едва уловимым запахом оружейного масла. Дмитрий не спал. Он сидел на аккуратно застеленной кровати, у стены, полностью одетый, словно был готов в любую минуту вскочить и уйти. Его высокая, угловатая фигура казалась высеченной из камня. Он смотрел прямо на дверь, словно ждал её прихода, и в его взгляде не было ни удивления, ни страха. Только холодная, насторожённая готовность. В руке у него тускло, хищно блеснул длинный охотничий нож.

— Ты кто? Что тебе нужно? — его голос был тихим, как шелест песка, но в нём звенела закалённая сталь, не предвещавшая ничего хорошего.

Диана шагнула в комнату, в этот враждебный полумрак, и плотно закрыла за собой дверь. Она не боялась его. Не сейчас. Сейчас она боялась за него. И за себя. За то, что он может не поверить. Не услышать. Вышвырнуть её вон, как все остальные.

— Мне нужна ваша помощь, — выпалила она, чувствуя, как слова, тяжёлые и колючие, застревают в пересохшем горле. — Моего дядю… его увезли. Сегодня. В этом проклятом УАЗе. Сказали к врачу. Лечить. Но я знаю, что это ложь. Самая грязная, подлая ложь.

Дмитрий не шелохнулся. Его лицо в неверном, дрожащем полумраке было похоже на каменную маску, лишённую всяких эмоций.

— Почему ты решила, что мне это интересно? — спросил он всё тем же ровным, ничего не выражающим тоном.

— Потому что я знаю, что вы ищете, — Диана, набравшись смелости, сделала шаг вперёд, в полосу лунного света. — Вы ищете Аню. Я знаю. Все в лагере знают. Каждую ночь вы уходите в лес и крошите там заражённых, но её не находите. Потому что её здесь нет. И моего дяди здесь нет. Их увозят. Куда-то далеко увозят, и они больше не возвращаются. Никогда. Я слышала, как люди шептались о каком-то бункере в лесу. О женщине-враче, которая ставит опыты на людях. На живых людях.

Она говорила быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами, боясь, что он не дослушает, что он, как и все, просто вышвырнет её вон. Но он слушал. Он сидел неподвижно, словно изваяние, и только глаза его, казалось, прожигали её насквозь в этом полумраке. Когда она замолчала, переводя дыхание, в комнате повисла долгая, тягучая пауза.

— Даже если всё, что ты говоришь, правда, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, безжизненно, как камень, упавший в глубокий колодец, — я всё равно ничем не могу тебе помочь.

Диана почувствовала, как последняя надежда, теплившаяся в груди, гаснет, словно задутая ветром свеча. Но она не могла просто так сдаться. Не сейчас. Она смотрела на его неподвижную фигуру, на его застывшее лицо, и вдруг её осенило. Это была страшная, жестокая мысль, но это был её последний шанс.

— А вдруг и вашу женщину тоже… увезли туда? — спросила она тихо, почти шёпотом, глядя ему прямо в глаза. — В тот самый бункер?

Она увидела, как он вздрогнул. Едва заметно, лишь на мгновение его пальцы, сжимавшие нож, побелели, а на скулах заходили желваки. Удар попал в цель. В его глазах, в этой бездне боли и гнева, на секунду промелькнуло что-то ещё — страх. Самый настоящий, животный страх. Но он тут же задавил его, запер в самой глубине души.

— Уходи! — его голос сорвался на хриплый, сдавленный рык. Он резко повернулся к ней, и в его взгляде было столько ярости и отчаяния, что Диана невольно отшатнулась к двери.

Она выскользнула в коридор, чувствуя, как горячие, злые слёзы жгут глаза и катятся по щекам. Она сделала всё, что могла. Посеяла семя сомнения. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что оно прорастёт.

А Дмитрий остался стоять у окна, глядя в непроглядную, холодную темноту за стеклом, но ничего не видя. Слова девчонки назойливым роем крутились в голове, разрывая её на части. «А вдруг и вашу женщину тоже увезли туда? В тот самый бункер?» Эта мысль, простая и страшная, вонзилась в его мозг, как раскалённая игла, и теперь жгла его изнутри, не давая дышать. Он гнал её прочь, убеждая себя, что это бред, порождённый её страхом и отчаянием. Но червь сомнения, ядовитый и неумолимый, уже глубоко проник в его душу. И он знал, что теперь не уснёт до самого рассвета.

* * *

Прошло три дня. Три долгих, серых, бесконечных дня, наполненных обычной лагерной суетой. Жизнь здесь текла своим чередом: люди работали, ели, спали, ругались, смеялись, умирали. Но для Дмитрия каждый из этих дней был наполнен липкой, удушающей тревогой, которая поселилась в его груди после того ночного визита Дианы. Слова девчонки не выходили у него из головы. Они звучали в ушах, когда он просыпался, когда ел безвкусную кашу в столовой, когда стоял в карауле на продуваемой всеми ветрами вышке. «А вдруг и вашу женщину тоже увезли туда? В тот самый бункер?» Эта мысль, простая и страшная, жгла его изнутри, не давая покоя.

Он стал внимательнее. Его взгляд, раньше скользивший по лицам и предметам рассеянно, занятый лишь одним, поиском Ани, теперь цеплялся за детали. Он начал замечать то, на что раньше не обращал внимания: как часто Илья и Соколов о чём-то тихо переговариваются в углу двора, бросая по сторонам быстрые, настороженные взгляды; как Семён, постоянно крутится возле складов и гаражей, делая вид, что занят работой; как некоторые люди, в основном пожилые или больные, вдруг бесследно исчезали, и никто не задавал вопросов.

Вечером третьего дня он стоял в густой, спасительной тени стены у восточного крыла общежития, ожидая Дениса для очередной вылазки за периметр. Ночь уже опустилась на лагерь: холодная, промозглая, обещавшая скорый снег. Ветер завывал в щелях, гонял по двору обрывки бумаги и мелкий мусор, заставляя редких прохожих ёжиться и ускорять шаг. И вдруг, на самой границе света и тени, у дальнего конца двора, где начинались гаражи, он увидел их.

Паша и Яна.

Они были далеко, метров за сто, и в неверном, дрожащем свете редких фонарей их фигуры казались маленькими, почти нереальными. Они шли через двор вместе, как обычно, держась за руки и о чём-то тихо переговариваясь. Их фигуры, закутанные в тёплые, но безликие куртки, казались какими-то сгорбленными, потерянными. В руках они несли маленькие, нелепые узелки, словно собирались в короткую дорогу. За ними, словно приклеенная тень, бесшумно следовал Семён. Он не подгонял их, не толкал, даже не смотрел в их сторону. Он просто шёл сзади, но его присутствие было тяжёлым, давящим, неотвратимым. Его правая рука лежала на поясе, в опасной близости от кобуры с пистолетом.

Дмитрий почувствовал, как внутри всё похолодело, а сердце сначала пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Что они здесь делают? В это время? Куда они идут? И почему с ними Семён?

Он уже рванулся вперёд, чтобы окликнуть их, чтобы догнать, спросить, в чём дело. Но расстояние было слишком велико. Они уже скрылись за углом гаража, а когда он, задыхаясь, добежал до того места, их и след простыл. Он метался между рядами ржавых контейнеров и тёмных построек, вертел головой, прислушивался, но вокруг была только ночь, тишина и холод. Они исчезли, растворились в темноте, словно их и не было.

Он не знал, куда они пошли. Не знал, зачем. Не знал, видели ли они его. Скорее всего, нет. Он был для них лишь тенью в другом конце двора. Но он знал одно: что-то произошло. Что-то страшное и непоправимое.

В этот момент последние сомнения, ещё теплившиеся где-то в глубине души, рухнули, словно карточный домик под порывом ветра. Девочка была права. Всё, что она говорила, было страшной, чудовищной правдой. А он, слепой дурак, не поверил. Не захотел поверить. И теперь он не знал, где их искать. Знал только, кто может знать.

Ярость, слепая, бешеная, всепоглощающая, затуманила разум, окрасила мир в багровые тона. Он не помнил, как бежал через двор, не чувствуя холода, не замечая ничего вокруг. Он не помнил, как ворвался в здание штаба, как расталкивал попадавшихся на пути людей, не слыша их возмущённых криков. Он влетел в приёмную Викинга, маленькую, скудно обставленную комнатушку, где за столом, заваленным бумагами, сидел его секретарь — пожилой, лысоватый мужчина в очках с толстыми линзами.

— Где он⁈ — прорычал Дмитрий, и его голос, сорванный на хрип, прозвучал как рык раненого зверя.

Секретарь побледнел, его нижняя челюсть задрожала. Он молча, не в силах вымолвить ни слова, указал дрожащей рукой на массивную, обитую железом дверь кабинета. Дмитрий, не раздумывая, с силой ударил в неё ногой. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Викинг сидел за своим огромным, заваленным картами и бумагами столом, в круге уютного, жёлтого света от старомодной зелёной лампы. Он что-то писал в потрёпанном блокноте, и даже не поднял головы, когда Дмитрий ворвался в его святая святых. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. Лишь на мгновение его рука с ручкой замерла.

— Куда? — голос Дмитрия сорвался на хрип, полный боли и ярости. — Куда ты их дел, ублюдок⁈ Пашу и Яну! Куда ты их отправил⁈

Викинг медленно, словно делая огромное одолжение, отложил ручку в сторону, аккуратно закрыл блокнот и только потом поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни удивления, ни даже раздражения. Только холодное, ледяное спокойствие, от которого у Дмитрия мороз пробежал по коже.

— Успокойся, Дмитрий. Сядь. Выпей воды. Ты сам не свой, — произнёс он ровным, почти отеческим тоном.

— Я спросил, куда ты их дел! — Дмитрий сделал шаг вперёд, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Викинг вздохнул и откинулся на высокую спинку кожаного кресла.

— Они там, где должны быть. Там, где они нужны. Это не твоё дело.

— Это мои люди! Мои дети! Это моё дело!

— Твои люди? — Викинг усмехнулся, и от этой усмешки, холодной и презрительной, у Дмитрия кровь застыла в жилах. — Здесь всё моё. Ты ещё не понял? Ты сам — мой. Ты пришёл сюда, потому что тебе было некуда идти. Я дал тебе кров, еду, защиту. А ты врываешься в мой кабинет и требуешь ответа, словно мы на равных. Мы не на равных, Дмитрий. И никогда ими не были. В этом новом мире не у всех есть право на жизнь! И ты, и твои люди — вы все живёте здесь только потому, что я это позволяю. Запомни это!

— Я убью тебя, — тихо, но отчётливо, чеканя каждое слово, произнёс Дмитрий.

Викинг рассмеялся. Этот смех, раскатистый, полный искреннего, почти детского веселья, стал последней каплей. Дмитрий бросился на него.

Первый удар Дмитрий нанёс со всей дури, вложив в него всю свою ярость и боль, всю свою ненависть к этому человеку. Его кулак, рассекая воздух, летел прямо в ненавистное, спокойное лицо. Викинг даже не попытался уклониться. Он принял удар кулаком в скулу, мотнул головой, и на его лице заиграла довольная, кровожадная улыбка. Из рассечённой скулы потекла тонкая струйка крови, но он, казалось, даже не заметил её.

Дмитрий ударил снова, целясь в челюсть. Викинг перехватил его руку, словно играючи. Его пальцы, твёрдые, как стальные клещи, сомкнулись на запястье Дмитрия и сдавили с чудовищной, нечеловеческой силой. Острая, пронзительная, сводящая с ума боль прошила руку Дмитрия от пальцев до самого плеча, заставив его вскрикнуть. Он попытался ударить левой, но Викинг легко блокировал удар и нанёс свой — короткий, резкий, без замаха, прямо в солнечное сплетение. Дмитрий сложился пополам, словно перочинный нож, хватая ртом воздух и не в силах сделать вдох. Перед глазами поплыли чёрные, расплывчатые пятна.

А потом Викинг перестал сдерживаться. Он был крупнее, тяжелее и, что самое главное, он был безжалостен. Он бил методично, расчётливо, не вкладывая в удары эмоций. Словно колол дрова. Удар в лицо, с влажным, тошнотворным хрустом сломался нос. Кровь брызнула фонтаном, заливая стол, бумаги, окропляя зелёную лампу алыми каплями. Голова Дмитрия дёрнулась назад, в глазах вспыхнула белая пелена боли. Викинг не дал ему упасть. Он схватил его за грудки, притянул к себе и нанёс ещё один удар, в челюсть. Рот Дмитрия наполнился солёным вкусом крови.

Удар в корпус, под рёбра, с резким, отвратительным треском сломалось ребро. Острая, кинжальная боль пронзила бок, заставив его согнуться и застонать. Викинг отпустил его, и Дмитрий, пошатнувшись, попытался устоять на ногах. Но Викинг ударил снова, ногой под колено, сбоку, туда, где связки. Дмитрий с глухим, полным боли стоном рухнул на пол, ударившись головой о ножку стола.

Он лежал на холодном полу, скорчившись, не в силах пошевелиться. Каждый вдох отдавался острой болью в сломанных рёбрах. Лицо превратилось в кровавую маску. Рука висела плетью. Но он всё ещё был в сознании, и его глаза, залитые кровью, всё ещё горели ненавистью.

Викинг навис над ним, схватил за волосы и с силой приподнял голову, заглядывая в его лицо. Их глаза встретились. Дмитрий увидел в его взгляде не гнев, не злобу, а лишь холодное, брезгливое любопытство. Словно он смотрел на раздавленное насекомое.

— Ты хотел убить меня, — прошептал Викинг, и его дыхание обожгло разбитое лицо Дмитрия. — Глупец. Ты даже не представляешь, с кем связался. Ты думаешь, я злодей? Я — порядок. Я — единственное, что удерживает этот мир от падения в полный хаос. А ты — просто винтик. И если ты сломаешься, я найду другой.

Он разжал пальцы, и голова Дмитрия глухо, безвольно стукнулась об пол.

— Уберите его, — бросил он через плечо.

В комнату тут же вбежали двое дюжих охранников. Они подхватили полуживого, окровавленного Дмитрия под руки и поволокли прочь, оставляя на чистом полу тёмный, липкий след. Викинг вытер разбитые, окровавленные костяшки о белоснежный платок и брезгливо бросил его на пол, рядом с лужей крови. Ольга, которая всё это время стояла в дверях, вжавшись в косяк, бледная как полотно, смотрела на него широко распахнутыми, полными ужаса глазами. Он перевёл взгляд на неё и улыбнулся, той самой улыбкой, которая когда-то пленила её, а теперь казалась оскалом зверя.

— Испугалась? Не бойся. Он сам напросился. Урок должен быть усвоен.

Она ничего не ответила. Только смотрела на кровавое пятно на полу, там, где только что лежала голова Дмитрия, и чувствовала, как в её душе что-то безвозвратно треснуло и раскололось на тысячу острых осколков. Не вера в Викинга — нет, её вера в него была непоколебима. Это было что-то другое. Её вера в правильность своего собственного выбора. В то, что она, предав Аню, предав всех, поступила правильно, выбрав сильную сторону. Теперь эта вера дала глубокую, кровоточащую трещину. И эта трещина с каждым ударом сердца становилась всё шире.