Раннее октябрьское утро хмуро взирало на пепелище. Серое, свинцовое небо нависло так низко, что, казалось, вот-вот коснётся обугленных балок сгоревшего сарая. Воздух был пронизан запахом гари — едким, въедливым, с примесью сырости и прелой листвы. Капли росы на уцелевших ветках блестели, как слёзы.

Дмитрий стоял на крыльце дома, оглядывая сгоревший сарай и подгоревший забор. Доски почернели, местами обуглились до хрупкости, а местами лишь покрылись копотью, словно напоминанием о недавнем пламени. Ветер шевелил обрывки обгоревшей ткани, валяющейся у забора, и доносил слабый запах жжёного дерева, он уже успел въесться в одежду, в волосы, в кожу.

Всё один к одному: сначала исчезла Аня, потом вдруг пожар, причину которого он так и не выяснил. Понятно было лишь, что гореть начало изнутри, возможно, неисправная проводка. Но что-то в этой версии не давало ему покоя: слишком уж быстро пламя охватило сарай, слишком ровно, будто кто-то позаботился, чтобы огонь распространился как можно быстрее.

Куча вопросов, на которые нет ответа. Мысли крутились в голове, как опавшие листья на ветру, но ни одна не давала ясности.

Поиски Ани ничего не дали. Он обшарил каждый куст в округе, осмотрел каждое дерево и травинку — ничего… Следов не было: ни отпечатка обуви на влажной земле, ни сломанной ветки, ни обронённого предмета. Только тишина, нарушаемая лишь шорохом опавшей листвы да далёким криком вороны.

Он опросил каждого в доме, никто не видел, как Аня ушла. И самое главное куда? Куда она могла уйти и зачем? Как смогла уйти так, что никто не видел?

На вышке был Семён. Он клялся, что через ворота она не выходила: «Я бы заметил, Дим. Я всё вижу. Никого не было». Его голос звучал твёрдо, без тени сомнения.

Елена сказала, что Аня была в медпункте, перебирала лекарства. Часть из них и правда лежала на столе, шкафчик открыт, баночки расставлены так, будто она прервала работу на полуслове. На стуле не хватало сумки, которая всегда висела там на случай экстренной помощи. Кому понадобилась помощь? И почему Аня ушла одна? Почему никому ничего не сказала?

Дмитрий сделал глубокий вдох и тяжело выдохнул. Воздух с хрипом вырвался из груди, а в груди сдавило так, что стало трудно дышать. Если бы он не знал всех людей на ферме, то предположил бы, что кто-то из них врёт. И кто-то знает, куда ушла Аня. Но всем этим людям он доверял как себе.

Он стиснул зубы. Взгляд снова скользнул по двору… Всё казалось таким привычным и в то же время чужим, будто он смотрел на мир сквозь мутное стекло. Где-то внутри нарастало ощущение, что ответы рядом, что он упускает что-то очевидное. Но что?

Вдалеке заскрипела калитка, и Дмитрий резко обернулся. Но это всего лишь ветер. Он снова остался один, наедине с вопросами, на которые пока не было ответов.

— Дим… Что будем делать? — раздался сзади голос Сергея. Дмитрий обернулся. Рядом с Сергеем стоял Денис, оба смотрели с сочувствием и ожиданием. В глазах Сергея читалась тревога, а Денис, как всегда, старался выглядеть бодрым, но в складке между бровей угадывалась та же тяжесть, что давила и на Дмитрия.

Он снова вздохнул. Все ждут от него какого-то решения, каких-то действий. А он и сам не знал, что делать. Взгляд невольно скользнул к обугленным остаткам сарая, чёрные балки торчали, как сломанные кости, а пепел ещё шевелился под порывами ветра. Где-то рядом скрипнула половица крыльца, будто сама ферма напоминала: время идёт, а проблемы не решатся сами.

— Не знаю… Может, попытаться восстановить забор… — произнёс Дмитрий, скорее чтобы заполнить паузу, чем с реальной уверенностью.

— На это нужны материалы, — сказал Денис. Его голос звучал ровно, рассудительно. — Много и покрепче. Зима скоро. Нужны дрова, тоже много. И запас продуктов, как можно больше, чтобы пережить зиму. Он на мгновение замолчал, потом добавил тише: — А людей у нас мало. Очень мало.

Дмитрий согласно кивнул. Пальцы непроизвольно сжали перила крыльца, дерево под ними было шершавым, холодным.

— Всё правильно говоришь, Ден. Теперь ещё меньше… — он замолчал, тоскливо глядя вдаль, на лес. Тёмная полоса деревьев на горизонте казалась неприступной стеной, за которой могла скрываться любая тайна и любая опасность.

Ветер усилился, швырнул в лицо пригоршню мелких капель, первые предвестники приближающегося дождя. Где-то за спиной снова заскрипела калитка, и Дмитрий невольно вздрогнул, будто ожидая увидеть Аню, выходящую из-за угла. Но там никого не было.

— Дим, мы её найдём. Я уверен! — твёрдо сказал Денис. — Но сейчас надо решить вопрос, как будем жить дальше. Потом займёмся поисками. Я помогу искать. Будем искать сколько скажешь.

— Спасибо, Ден. Только бы знать ещё, где искать… — Дмитрий провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наливает веки свинцом.

Он постоял ещё какое-то время молча, собираясь с мыслями. В голове крутились обрывки воспоминаний…

— Сейчас у нас один выход — перевезти всех к Викингу. То-то он обрадуется, — Дмитрий с горечью усмехнулся. — Если все согласны, то пусть собирают вещи.

— Хорошо, пойду скажу, — кивнул Сергей и, чуть помедлив, ушёл в дом. Его шаги глухо прозвучали по половицам, затем дверь скрипнула и захлопнулась.

— Ден, как так получилось, что никто не видел, куда и когда она ушла? — тихо спросил Дмитрий, не отрывая взгляда от леса. — Как можно исчезнуть вот так, бесследно?

Денис задумчиво цокнул, потёр подбородок, глядя куда-то в сторону.

— Не знаю, Дим. Может, кто-то что-то не договаривает… Или… — он замялся, подбирая слова, — или она ушла не сама.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые тучи над головой. Дмитрий стиснул зубы. Мысль, которую он гнал от себя всё это время, теперь прозвучала вслух и от этого стала ещё страшнее.

— Думаешь, её… забрали? — хрипло спросил он.

Денис не ответил сразу. Вместо этого он положил руку на плечо друга и сжал его, коротко, но крепко.

— Мы разберёмся, — сказал он. — Но сначала — переезд. А потом… потом мы найдём её. Обещаю.

Дождь наконец хлынул всерьёз, крупные капли застучали по крыше, по земле, по обугленным доскам сарая. Дмитрий поднял голову к небу, позволяя воде смыть с лица следы усталости и отчаяния. Где-то там, за этими тучами, должно быть солнце. И где-то там, за лесом, должна быть Аня.

* * *

Встреча в супермаркете прошла быстро. Супермаркет выглядел одновременно заброшенным и обжитым. Стеклянные витрины были целы, но покрыты слоем пыли и паутиной. Яркие рекламные плакаты выцвели, а некоторые порвались и теперь трепетали на сквозняке, как потрёпанные флаги.

Викинг был краток, деловит, но в его глазах Дмитрий видел удовлетворение, то самое, которое бывает у человека, когда его план срабатывает. Лидер общины стоял у массивной кассы, облокотившись на неё. На корпусе кассового аппарата виднелись царапины и следы ударов, словно кто-то пытался его взломать или просто выместить злость. За спиной Викинга высились стеллажи, в основном пустые, но кое-где ещё оставались продукты.

— Я рад, что вы приняли решение, — сказал Викинг, протягивая руку. Его ладонь была широкой и грубой. — У нас есть место для всех. И для поисков вашей… женщины тоже. Мои люди помогут.

Дмитрий огляделся. В глубине зала несколько человек собирали то, что ещё оставалось на стеллажах.

— Я хочу, чтобы вы знали, — Дмитрий не пожал руку, только посмотрел в глаза. Его голос звучал глухо, но твёрдо. — Я буду искать её. Каждый день. Это не обсуждается.

Викинг на мгновение замер, оценивающе глядя на Дмитрия. В его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения к этой непреклонности, но тут же скрылось за привычной маской властности. Он опустил руку, но не отвёл взгляда.

— Я и не обсуждаю, — произнёс он с кривой усмешкой. — Делайте, что хотите. Главное не мешайте общей работе. У нас тут не курорт, а крепость. Каждый должен вносить вклад.

Они ударили по рукам. Ладонь Викинга была твёрдой, хватка железной, почти вызывающей. Дмитрий почувствовал, как под кожей пробежал холодок: он заключает сделку с дьяволом, но выбора не было. Ферма погорела, Виктор погиб, запасы таяли. Нужно было двигаться дальше. Хотя бы ради тех, кто остался — ради Карины, Дениса, Елены и всех остальных, кто доверял ему.

Викинг заметил его взгляд и усмехнулся:

— Не беспокойтесь, места хватит. Только помните: правила здесь мои. Вы теперь часть системы.

Дмитрий молча кивнул. Он вышел через главный вход, который теперь служил воротами в новый мир. Перед ним раскинулся город, заброшенные здания, заросшие газоны, брошенные машины, начавшие покрываться ржавчиной. Но где-то среди всего этого была Аня. И он найдёт её, несмотря ни на что.

Викинг смотрел вслед Дмитрию, тот шёл к выходу, ссутулившись, но с той упрямой постановкой плеч, которая говорит о несгибаемой воле. В груди Викинга шевельнулось что-то отдалённо напоминающее уважение, но быстро утонуло в холодной расчётливости. Всё шло по плану. Поселение растёт, значит, растёт и сила. Больше рук — больше припасов, больше охраны, больше влияния. Это хорошо. Он удовлетворённо улыбнулся, и на мгновение морщины на его лице разгладились, придав ему почти добродушный вид, но только на мгновение.

— Илья, — негромко, но властно произнёс Викинг, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры Дмитрия, — возьми ещё бойца и грузовики, поедете на ферму, поможете с переездом. Разместишь всех в общежитии, Тамара поможет. А я с группой Соколова поеду на склады. Всё же думаю, там есть что взять.

Илья, стоявший чуть в стороне у стеллажа с консервами, выпрямился. Он выслушал приказ, молча кивнул и отправился выполнять поручение. Но на душе у него было скверно. Подталкивать людей к переезду такими способами — через пожар, через потерю дома, ему казалось неправильным. В памяти всплыли лица фермеров: усталые, измождённые, но сплочённые. Они держались друг за друга, а теперь вынуждены были искать приют здесь, под властью Викинга.

Пока Илья шёл к выходу, он невольно бросил взгляд на карту, разложенную на кассовом аппарате. Всё было просчитано, всё подчинено одной цели — расширению.

— Соколов! Поехали, — громко крикнул Викинг и, развернувшись, широко зашагал к выходу. Его тяжёлые ботинки гулко стучали по плиточному полу супермаркета, отбрасывая эхо между рядами пустых полок.

Соколов оторвался от проверки оружия. Он перекинул автомат через плечо, хлопнул Илью по плечу и хрипло бросил:

— Ну что, брат, опять в бой?

Илья лишь кивнул, пытаясь отогнать тревожные мысли. Он знал: спорить с шефом бесполезно. Викинг не терпел возражений, а те, кто пытался идти против него, быстро исчезали то ли отправлялись в самый опасный рейд, то ли просто «решали свои вопросы» где-то за пределами поселения.

Викинг уже стоял у выхода, в проёме массивной двери, обрамлённой металлическими пластинами. Он обернулся, окинул взглядом зал, стеллажи, людей, припасы и удовлетворённо кивнул сам себе.

— Поехали, — повторил он. — Время тоже ресурс. А ресурсы нельзя тратить впустую.

За дверью их ждал серый день: затянутое тучами небо, запах гари вдалеке и город, застывший в хрупком равновесии между выживанием и гибелью.

* * *

Переезд занял два дня — два бесконечных дня, выматывающих душу и тело. Грузовики, набитые под завязку скарбом, пахнущим гарью и сырой землей, угрюмыми людьми, медленно ползли по разбитым дорогам. Их гулкое, надсадное рычание спугивало с черных веток воронье, но птицы не улетали далеко, лишь тяжело перепархивали, провожая колонну хриплым карканьем. Под колесами хрустел гравий, а иногда тонкий ледок в глубоких, полных грязи колеях. Резина шуршала по опавшей листве, превратившейся в гнилую труху. Дорога петляла, объезжая брошенные машины, они застыли на обочинах, словно мертвые звери, застигнутые врасплох.

Лес вокруг стоял голый, абсолютно черный, будто его мазнули углем по серому холсту неба. В воздухе чувствовался сырой, тяжелый запах дождя, перемешанный с прелым духом опавшей хвои и отчетливым, тревожным холодом приближающейся зимы — той самой, что обещает быть долгой и беспощадной.

Ольга сидела в кузове головного грузовика, привалившись спиной к шершавым, пахнущим пылью мешкам с крупой. Каждая выбоина дороги отдавалась тупой болью в позвоночнике, но она терпела. Вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в борт, она смотрела, как мелькают за бортом стволы деревьев, сливаясь в сплошную черно-бурую полосу. Ветер трепал выбившуюся из-под шапки светлую прядь, и та неприятно липла к пересохшим губам.

Рядом, на перевернутом пустом ящике устроился Семён. Его узловатые руки с въевшейся под ногти грязью спокойно лежали на коленях. В отличие от остальных в кузове, лицо Семёна было удивительно безмятежным. Он смотрел в одну точку перед собой, и в глубине его белесых глаз плескалась странная, кошачья удовлетворенность.

— Ты довольна? — спросил он тихо, почти не разжимая губ, чтобы порыв ветра не унес слова к ушам сидящих впереди людей.

Ольга перевела взгляд на него. Холодный воздух обжигал легкие изнутри, но она не чувствовала озноба, только ровное гудение крови в висках.

— Да, — ответила она, и в голосе её не было ни тени сомнений, лишь глухая, каленая решимость. — Всё идёт по плану. Лучше, чем я думала.

Семён чуть склонил голову набок, и в уголках его рта зазмеилась усмешка, острая и понимающая.

— Викинг ждёт тебя, — сказал он, и слово «ждет» прозвучало весомо, как удар ножа по столу. — Говорит, ты ему понравилась.

Ольга почувствовала, как по спине, прямо по позвоночнику, от шеи до копчика, пробежал холодок, острого, пряного предвкушения. Викинг. Одно имя этого человека заставляло понижать голос. Сильный и властный, он привлекал внимание. Такой, с которым нельзя быть сверху или снизу, с ним можно только стоять на равных, чувствуя клыки у горла друг друга. Такой не посмотрит на неё как на прислугу, годную лишь мыть полы.

Грузовик подпрыгнул на ухабе, звякнули цепи на бортах, и Ольга, прищурившись, вгляделась в серую пелену горизонта, где лес редел и угадывались очертания высокого ограждения.

— Я ему ещё пригожусь, — сказала она, и в голосе её прозвучала сталь, перекованная из женской гибкости и отчаяния. — Больше, чем он думает. Увидишь.

Семён ничего не ответил, лишь кивнул и снова уставился в пространство, но улыбка так и не сошла с его лица. Дождь снова закапал тяжелыми, редкими каплями, барабаня по брезенту над кабиной, обещая скорое ненастье, в котором этим черным лесам и новым хозяевам придется как-то выживать вместе.

* * *

Елена сидела рядом с Матвеем, положив голову на его плечо. От его куртки пахло машинным маслом, табаком и теплом живого тела, пробивающимся сквозь грубую ткань. Он крепко держал её за руку, переплетя свои шершавые, с мозолями пальцы с её тонкими, почти прозрачными на фоне его ладони. Грузовик иногда потряхивало на ухабах, тогда Лена поднимала голову, чтобы взглянуть на него. Матвей каждый раз ловил её взгляд, улыбался смущённо, почти виновато, и крепче сжимал её руку, будто боялся, что она выскользнет, растворится в дорожной тряске и сыром ветре.

В кузове царил полумрак, брезентовый тент хлопал на ветру, пропуская косые полосы серого, умирающего света. Пахло бензином, ржавым железом, крупой из распоротого мешка и тревогой, той самой, липкой тревогой, что селится в людях перед прибытием в незнакомое место.

Чуть поодаль, у противоположного борта, сидела Ольга и Семён. Они о чём-то тихо говорили, склонившись друг к другу почти вплотную. Семён периодически кивал, крутил в пальцах погасшую папиросу, а Ольга говорила, негромко, но веско, и в полутьме её глаза блестели странным, неженским огнём. Иногда она бросала короткие, цепкие взгляды в сторону Лены и Матвея, но тут же отводила их, возвращаясь к разговору.

— Матвей, — негромко позвала Елена.

Голос её прозвучал почти шёпотом, но в наступившей вдруг тишине, мотор грузовика взвыл, преодолевая подъём, он разнёсся на весь кузов.

— Ммм, что? — он повернул голову, и в его глазах мелькнула тревога, словно он ожидал услышать что-то плохое, неизбежное, то, что разрушит это хрупкое, почти невесомое счастье.

— Хочу уточнить, пока не приехали в лагерь… — она запнулась, облизала пересохшие, потрескавшиеся от ветра губы. — Мы с тобой… Как будем жить?

Она внимательно всматривалась в его глаза, в эти серые, глубоко посаженные глаза, в которых всегда пряталась какая-то застарелая боль, вина, невысказанная тоска. Сейчас они расширились, потемнели.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он после долгой паузы. Грузовик снова тряхнуло, и Лена сильнее прижалась к его плечу, но взгляда не отвела.

— Мне кажется, ты понял, что я имею в виду… — она говорила тихо, но твёрдо, каждое слово падало между ними, как камень в тёмную воду. — Ты знаешь, мне неважно, кем ты был. Что делал до встречи со мной. Я не спрашиваю. И не спрошу, если сам не захочешь рассказать. Просто я… устала от неопределённости. От этого «может быть», «когда-нибудь», «если выживем». Я не хочу ждать, Матвей. Тем более сейчас, когда неизвестно, что с нами будет завтра. Или даже сегодня к вечеру.

Она сделала вдох, глубокий, прерывистый, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Я хочу быть с тобой. Сейчас. Сегодня. Завтра. Если завтра наступит, то и послезавтра. Я хочу засыпать рядом и просыпаться рядом. А ты? Ты этого хочешь?

Она затаила дыхание в ожидании ответа. Где-то за бортом тревожно каркнула ворона. Ветер рванул тент, впуская в кузов струю холодного, пахнущего прелой листвой воздуха.

Матвей отвёл взгляд. Уставился на свои руки: большие, грубые, с обломанными ногтями и въевшейся в трещины кожи грязью. Руки, которые держали и оружие, и инструмент, и, наверное, делали то, о чём он не хотел вспоминать. Молчание длилось мучительно долго. Лена уже чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

— Я тоже хочу быть с тобой, — наконец выдохнул он, и голос его дрогнул. — Очень. Я даже не думал… не надеялся… что вообще кому-то буду нужен. Такой, как я. После всего. Кроме тебя и брата у меня в этом мире никого нет.

Он поднял на неё глаза, и в них стояли слезы скупые, мужские, которые он изо всех сил пытался удержать.

— Понимаешь… я не очень хороший человек, Лен. Я делал вещи, за которые мне должно быть стыдно. И мне стыдно. Иногда так стыдно, что хочется просто… исчезнуть. И я не знаю, достоин ли тебя…

— Тогда решено, — перебила его Елена, и на её лице расцвела мягкая, тёплая улыбка, первая настоящая улыбка за долгие дни.

Она высвободила свою руку из его хватки, но только для того, чтобы взять его лицо в свои ладони — холодные, тонкие, почти невесомые на фоне его грубых скул.

— В лагере мы будем заселяться как семейная пара. В одну комнату, в одну постель. Я не спрашиваю, я ставлю тебя перед фактом, Матвей.

Он хотел что-то возразить, но она прижала палец к его губам.

— И для меня ты хороший человек. Что бы ты сам о себе ни думал.

Он ничего больше не сказал. Слова застряли где-то в горле, сжатом спазмом. Вместо этого он наклонился, медленно, почти благоговейно, будто боялся спугнуть, и поцеловал её. Губы его были сухими, обветренными, но поцелуй вышел нежным, осторожным, полным той самой невысказанной благодарности, на которую у него не хватало слов.

Грузовик снова тряхнуло. На этот раз Лена не отрывалась от его губ. Где-то на периферии сознания она услышала, как Семён хмыкнул и что-то сказал Ольге. Та ничего не ответила, только отвернулась к борту, уставившись на проплывающий мимо чёрный лес.

А в кузове на несколько мгновений стало чуть теплее, словно этот робкий поцелуй двух израненных душ сумел ненадолго разогнать промозглую, предзимнюю стылость. Впереди был лагерь. Впереди была неизвестность. Но сейчас, в эти короткие секунды, пока губы Матвея касались её губ, а его большая ладонь снова нашла её руку, Лене было всё равно.

Они справятся. Вместе.

* * *

Яна ехала в кабине грузовика, рядом сидел Пашка. Они прижались друг к другу на узком сиденье, так было теплее и спокойнее. Пашка держал Яну за руку, его пальцы слегка подрагивали: то ли от тряски на разбитой дороге, то ли от внутреннего волнения.

Илья, который был за рулём, время от времени поглядывал на них. Его лицо на мгновение смягчалось при взгляде на подростков, а потом снова становилось жёстким, будто он одёргивал себя за проявление слабости. Грузовик рычал и подпрыгивал на ухабах, виляя между брошенных машин и обломков мусора.

— Вам по сколько лет-то? — спросил Илья, на секунду оторвав взгляд от дороги. Его голос, привыкший отдавать приказы, прозвучал неожиданно мягко.

Пашка нахмурился, крепче сжал руку Яны.

— По шестнадцать. Скоро семнадцать. У нас день рождения в одном месяце, в декабре, — ответила Яна, чуть улыбнувшись. В её улыбке читалась смесь детской наивности и взрослой усталости, след пережитого кошмара. — Мы в одном классе, вот и… — она запнулась, не договорив.

— А-а-а, так вы дети ещё, — задумчиво протянул Илья. — А родители где? Не выжили?

Теперь нахмурилась Яна. Её глаза потемнели, а губы сжались в тонкую линию.

— Нет! — резко ответил Пашка, опередив Яну. — Не знаем мы, что с родителями. На экскурсии с классом были, когда всё случилось. С нами учитель была, а потом… потом всё понеслось. — Его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки.

Илья замолчал, ему стало неловко за свой вопрос. Он кашлянул, потёр щетину и уставился на дорогу. В кабине повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только гулом двигателя и стуком колёс.

— А у вас есть семья? — вдруг спросила Яна, глядя на Илью своими большими глазами, в них читалось искреннее участие, будто она забыла на мгновение о собственных бедах.

Илья покачал головой. Его взгляд на секунду затуманился, словно он увидел что-то далеко позади, в прошлом.

— Нет, один я. Мать давно умерла. А своей семьи не было никогда. Работа, дела… всё откладывал на потом. А потом вот — апокалипсис. И «потом» не наступило. — Он усмехнулся горько, без смеха.

Яна отвела взгляд, уставившись в окно. За стеклом мелькали унылые пейзажи: заброшенные дома с выбитыми окнами, заросшие газоны, брошенные автомобили, покрытые пылью и паутиной. Пашка обнял её и прижал к себе покрепче, она положила голову ему на плечо. Его куртка пахла дымом и металлом, запахами нового мира.

Остаток пути прошёл в молчании. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Где-то вдали показались огни лагеря, мерцающие точки в наступающих сумерках. Илья сжал руль чуть сильнее, а подростки, прижавшись друг к другу, смотрели вперёд, туда, где начиналась их новая жизнь.

* * *

Сергей, прижавшись к борту грузовика в кузове, смотрел, как Никита держит Марселя. Кот вздрагивал при каждой сильной тряске и изредка шипел, выгибая спину. Его зелёные глаза сверкали в полумраке кузова, а усы нервно подрагивали.

— Тихо, Марсюша, тихо, — приговаривал Никита, ласково поглаживая кота между ушами. Его голос звучал мягко и успокаивающе, почти напевно. — Скоро уже приедем.

Кузов грузовика был наполовину заполнен вещами: завёрнутые в брезент матрасы, ящики с консервами, связки одеял, всё это покачивалось и постукивало друг о друга при движении. Над головой хлопал тент, пропуская редкие лучи осеннего солнца, они падали на лицо Сергея, создавая причудливую игру света и тени.

— Ник, как думаешь, в этом лагере безопасно? — спросил Сергей, поёжившись от пронизывающего ветра. Он подтянул колени к груди и обхватил их руками, пытаясь согреться.

Никита поднял взгляд. Его лицо, обычно оживлённое и улыбчивое, сейчас выглядело задумчивым и усталым. В уголках глаз залегли глубокие тени, а на щеке виднелся свежая царапинка.

— Не знаю, Серый. Я уже вообще не уверен, что где-то теперь безопасно, — он на мгновение замолчал, прислушиваясь к гулу двигателя.

— Дааа, — задумчиво сказал Сергей. Он провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее. — Безопасность теперь стала недосягаемой. Если не мертвецы, так живые беспределят. Викинг этот… тоже мутный какой-то… У него взгляд такой… холодный. И улыбка эта его, будто маска.

— В каком смысле мутный? — переспросил Никита, поудобнее устраивая Марселя на коленях. Кот, почувствовав тепло и заботу, начал тихо мурлыкать.

— Нууу, не знаю, как это объяснить, но не нравится он мне. Предчувствие нехорошее какое-то, — сказал Сергей, снова взъерошив себе волосы. — В нём есть что-то… расчётливое. Как будто он всё просчитывает на несколько шагов вперёд, а мы — просто фигуры в его игре.

Сергей посмотрел на дорогу, бегущую за ними. Асфальт был изрезан трещинами, кое-где пробивалась трава, а вдоль обочины стояли кое-где машины: заброшенные, с пустыми глазницами окон, с распахнутыми дверцами. Деревья по краям дороги уже почти сбросили листву, и их голые ветви скребли по небу, словно чьи-то костлявые пальцы.

Тент над головой хлопал от осеннего промозглого ветра, который пробирал до костей, несмотря на тёплую куртку. Где-то вдали раздался отдалённый вой. Сергей невольно вздрогнул и плотнее прижался к борту.

Никита больше ничего не сказал, лишь крепче прижал к себе Марселя. Кот на мгновение открыл глаза, посмотрел на Никиту своим мудрым кошачьим взглядом, будто говоря: «Всё будет хорошо», и снова задремал.

Грузовик продолжал катиться вперёд, подпрыгивая на неровностях дороги. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тускло-оранжевые тона. Где-то впереди ждали новые испытания, новые люди и новый дом, если, конечно, лагерь Викинга действительно окажется тем убежищем, которое им нужно.

* * *

За двумя грузовиками ехала потрёпанная «Нива» — её кузов был покрыт царапинами и пятнами ржавчины, а лобовое стекло украшала паутина мелких трещин. За рулём сидел Дмитрий, крепко сжимая руль. Его пальцы слегка подрагивали от внутреннего напряжения, которое не отпускало его с момента исчезновения Ани. Рядом на пассажирском сиденье расположился Денис, он то и дело поглядывал на друга, стараясь уловить малейшие изменения в его настроении.

Сзади сидели Карина и Егор. Егор был погружён в себя, после смерти деда он почти не разговаривал. Его плечи ссутулились, а взгляд, устремлённый в окно, казался пустым и отрешённым. Карина пыталась растормошить его: то тихонько заговорит, то легонько коснётся плеча, то покажет что-то за окном, но пока ничего не получалось. Она с грустью смотрела в окно, на мелькающий пейзаж. Елена сказала, что ему нужно время и Карина верила, что скоро Егор снова начнёт улыбаться.

— Ден, хочу тебя попросить, держи ухо востро в лагере, — тихо сказал Дмитрий, не отрывая взгляда от дороги. Его голос звучал приглушённо.

Денис удивлённо перевёл взгляд с дороги на друга:

— Почему? Что не так? — спросил он, нахмурив брови.

— Викинг этот… непростой мужик. Не такой, как Илья. Этому палец в рот не клади — съест целиком и не подавится, — ответил Дмитрий. Он на мгновение сжал челюсти, а затем добавил: — У него всё просчитано. Каждое слово, каждый жест. Чувствуется, что он играет в какую-то свою игру, а мы пока не знаем правил.

— Хорошо, буду приглядывать, — кивнул Денис, его лицо стало серьёзным.

— И остальных надо предупредить, — добавил Дмитрий, бросая взгляд в зеркало заднего вида на Карину и Егора. — Я на поиски уходить буду, не смогу сам за всем усмотреть.

— Да я понял, — Денис на секунду задумался, потом твёрдо добавил: — Только я тоже с тобой буду искать. И это не обсуждается! — строго произнёс он, видя, что Дмитрий собирается что-то сказать.

Дмитрий лишь улыбнулся, чуть заметно, одними уголками губ. Он бросил короткий взгляд на серьёзное лицо друга и ничего больше не сказал. В этой улыбке смешались благодарность, облегчение и лёгкая горечь: он знал, что Денис не отступит, и это одновременно радовало и тревожило его.

За окном тянулся унылый осенний пейзаж. Деревья почти сбросили листву, голые ветви скрипели на ветру, а небо затянули тяжёлые свинцовые тучи. Где-то вдалеке раздался отдалённый гул, то ли грома, то ли чего-то более зловещего. Грузовики впереди свернули за поворот, и «Нива» последовала за ними. Впереди уже виднелись очертания лагеря, высокие стены, сторожевые вышки, ворота с массивными замками.

Карина, заметив улыбку Дмитрия, чуть заметно улыбнулась в ответ. Егор по-прежнему смотрел в окно, но его рука чуть расслабилась, разжимая кулак. Машина продолжала путь, к новому месту, новым испытаниям и, возможно, к новым надеждам.

* * *

Лагерь Викинга встретил их тишиной и порядком, той особенной, давящей тишиной, какая бывает только в местах, где дисциплина держится не на уставе, а на страхе и уважении одновременно. Никто не кричал, не суетился, не гремел железом без нужды. Люди двигались быстро, скупо, по своим делам, опустив головы или, наоборот, цепко оглядывая прибывших из-под низко надвинутых капюшонов.

Сам лагерь был устроен с мрачной, почти индустриальной основательностью. Викинг обосновался в бывшем спальном районе, несколько многоэтажек высились над периметром, и в отличие от мёртвого леса вокруг, эти дома выглядели обжитыми. Окна верхних этажей были целы, и даже блестели чисто вымытыми стёклами, за которыми угадывались занавески, а в некоторых тусклый, тёплый свет ламп. Только первые этажи были глухо заложены кирпичом, кладка в несколько слоёв, грубая, но надёжная, с узкими бойницами вместо окон.

Промежутки между домами тоже заложили кирпичом, получался сплошной периметр, превращавший дворы в закрытую, защищённую со всех сторон территорию. Кое-где в кладке были оставлены узкие проходы, перекрытые тяжёлыми металлическими воротами, возле которых дежурили часовые.

По внешнему краю, дополняя кирпичную стену, высились металлические контейнеры — огромные, ржаво-рыжие, с выцветшими номерами и логотипами теперь уже исчезнувших компаний. Их поставили вплотную друг к другу, сварили между собой толстыми стальными полосами, и теперь эта рукотворная преграда выглядела почти неприступной. В некоторых контейнерах были прорезаны узкие бойницы, чёрные, как пустые глазницы, они следили за подступами к лагерю с холодным, неживым вниманием.

Наблюдательные вышки тоже были переделаны из контейнеров, их ставили вертикально, укрепляли распорками, прорубали смотровые окна на самом верху и накрывали сверху кусками профнастила. Получались угловатые, грубые башни, с которых открывался отличный обзор на километры вокруг. На каждой вышке по двое: один с биноклем, второй с автоматом, ствол которого лениво поворачивался, отслеживая движение внизу. Ворота и вовсе были сделаны из двух сдвинутых вместе контейнеров, огромные створки распахнулись, открывая проезд.

Дмитрий оглядывал территорию. Запоминал каждый угол, каждый пост, каждый поворот тропинки, каждое слабое место. Вон там, между двумя контейнерами, сварочный шов пошёл трещиной, видимо, металл повело. Вон та вышка, юго-восточная, стоит слишком близко к остову сгоревшей фуры, если забраться на крышу, можно перемахнуть на помост, минуя лестницу. А вон тот часовой у склада слишком молод, слишком часто зевает, прикрывая рот ладонью. На всякий случай, повторил про себя Дмитрий. Просто на всякий случай.

Внутри периметра всё было устроено с неожиданным для такого места комфортом. Между домами тянулись чистые, подметённые дорожки, посыпанные гравием. Кое-где стояли железные бочки с огнём, вокруг них грелись люди, молчаливые, угрюмые, но не затравленные, а скорее сосредоточенные. Пахло дымом, едой, откуда-то тянуло запахом варёной картошки и лука, устоявшимся бытом, размеренной жизнью, которая теплилась здесь вопреки всему.

— Располагайтесь, — сказал Илья, подходя к ним. Он вытер руки о чистую тряпку, сунул её в карман и кивнул в сторону ближайшей девятиэтажки. — Комнаты уже готовы. Вещи занесут позже. Сначала размещение.

— Спасибо, — кивнул Дмитрий, поправляя лямку вещмешка. — Где я могу поговорить с Викингом?

Илья помедлил с ответом. Его глаза, светлые, почти прозрачные, внимательно изучали лицо Дмитрия.

— Он сейчас занят. Разбирается с поставками. Придёт вечером. Сам тебя найдёт.

Дмитрий не стал настаивать. Он кивнул ещё раз и направился к дому. За ним, молча, потянулись остальные — Карина и Егор, Лена с Матвеем, всё ещё державшиеся за руки, Ольга с прямой, как натянутая струна, спиной, Семён, что-то негромко бормотавший себе под нос.

Вход в подъезд был самый обычный, деревянная дверь, даже не заколоченная, только усиленная изнутри металлической решёткой. Внутри оказалось на удивление чисто. Полы выметены, стены без плесени и копоти. Пахло не затхлостью, а едва уловимым запахом хлорки и чего-то жилого — кашей, табаком, сушащейся где-то одеждой. На лестничных площадках горели лампочки, не тусклые, а яркие, питавшиеся, видимо, от генератора или даже от восстановленной линии. Ступени были целыми, перила блестели, кто-то заботливо протёр их от пыли.

Дмитрий поднимался медленно, замечая каждую деталь. Двери в комнаты обычные, деревянные, даже с номерами. Где-то они были приоткрыты, и оттуда доносились приглушённые голоса, детский смех, звук настолько неожиданный, что Дмитрий на мгновение замер, прислушиваясь. Детский смех. Здесь. За этими стенами.

— Четвёртый этаж, — бросил Илья через плечо. — Ваши комнаты на этом этаже.

Он остановился у одной из дверей, достал ключ и отпер замок.

Внутри было светло. Окна целые, чистые, даже с тюлевыми занавесками, впускали серый дневной свет. Комната оказалась небольшой, но обустроенной: кровать, застеленная серым, но свежим бельём, стол, пара стульев, шкаф в углу. На столе стояла керосиновая лампа и миска с чем-то, накрытая чистым полотенцем. Из крана в крохотной ванной, когда Дмитрий машинально повернул вентиль, сперва зашипело, а потом потекла вода, холодная, прозрачная, пахнущая железом, но вода.

— Умывальник, туалет работают, — сказал Илья, заметив его жест. — Вода из скважины, насос качает. Свет по расписанию с шести до десяти вечера, и утром час. Горячей воды нет, но в подвале баня, топят два раза в неделю. Расписание висит на первом этаже.

Дмитрий медленно обвёл комнату взглядом. Всё это — чистота, порядок, вода, свет — казалось почти нереальным. Он подошёл к окну, выглянул во двор. Внизу, между домами, женщина в тёмном платке развешивала бельё на верёвке. Мужчина в ватнике чинил табурет, устроившись прямо на крыльце. Двое детей, мальчик и девочка лет семи-восьми, гоняли по двору мяч.

— Неплохо устроились, — тихо сказал Дмитрий, не оборачиваясь.

— Викинг считает: если люди живут как люди, а не как звери, они и воюют лучше, — ответил Илья. — У него свои правила. Жёсткие, но справедливые.

Дмитрий кивнул, продолжая смотреть в окно. Где-то в глубине души шевельнулось забытое чувство, то ли надежда, то ли её бледная тень. Но он тут же подавил его, задвинул поглубже. Сначала разговор с Викингом. Сначала понять чего он хочет. А потом уже решать, можно ли здесь остаться. Или придётся искать другой путь.

— Вещи поднимут через час, — добавил Илья, отступая к двери. — Отдыхайте. Ужин в семь, в столовой на первом этаже соседнего дома. Не опаздывайте, тут с этим строго.

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Дмитрий ещё постоял у окна, глядя на чужую, странно мирную жизнь, а потом сел на кровать, снял ботинки и вытянул гудящие от усталости ноги. Лагерь Викинга показывал себя с лучшей стороны. Но он слишком хорошо знал: у каждой крепости есть свои трещины. И если понадобится, он их найдёт. На всякий случай.

* * *

Вечер опустился на лагерь быстро, как это бывает поздней осенью, солнце просто погасло за серой пеленой туч, и мир погрузился в сизые, промозглые сумерки. На территории зажглись фонари, не электрические, а керосиновые, развешанные на столбах через каждые двадцать метров. Их неровный, колеблющийся свет выхватывал из темноты куски реальности: то мокрую стену контейнера, то ствол автомата в руках часового, то чьё-то усталое лицо, на мгновение проступившее из мрака и снова канувшее в него.

Викинг вернулся в лагерь, когда уже совсем стемнело. Сначала послышался низкий, утробный гул моторов, потом лязг ворот, и во двор, урча и фыркая выхлопными газами, вползли два грузовика — те самые, что уходили утром на вылазку. Кузова были накрыты брезентом, но даже сквозь ткань угадывались очертания ящиков и каких-то длинных, продолговатых свёртков. Люди, ждавшие у ворот, зашевелились, зашептались, передавая друг другу новость: вылазка удалась.

Викинг спрыгнул из кабины головного грузовика первым, высокий, широкоплечий, в расстёгнутой кожаной куртке, под которой угадывался вязаный свитер грубой вязки. На поясе кобура с пистолетом, через плечо автомат, который он, впрочем, держал небрежно, как человек, давно привыкший к оружию. От него пахло морозным воздухом, бензином и той особенной, пьянящей эйфорией, какая бывает после удачного дела. Он улыбался, широко, открыто, обнажая ровные зубы, и эта улыбка странно преображала его жёсткое, словно вырубленное из камня лицо.

— Разгружайте аккуратно! — крикнул он, обернувшись к грузовикам. — Ящики с патронами в склад номер три, стволы в оружейку, под замок. Соколов! Лично проследишь, чтобы всё переписали. Каждый патрон, понял?

От группы людей отделился коренастый мужик с блокнотом в руках, кивнул и принялся распоряжаться. Викинг тем временем двинулся вглубь лагеря, на ходу раздавая указания, хлопая кого-то по плечу, перебрасываясь короткими фразами с попадавшимися навстречу людьми. Он весь светился энергией, той особенной, заразительной силой, которая заставляла окружающих распрямлять спины и дышать глубже.

— Михалыч, как пост? Всё тихо? Добро. Степан, что с генератором? Починили? Отлично, завтра проверю лично. Ксюха, красавица, что на ужин? Я голодный как волк!

Женщина в фартуке поверх тёплой куртки, стоявшая у входа в столовую, улыбнулась ему в ответ, что-то ответила, он рассмеялся, махнул рукой и пошёл дальше. Люди провожали его взглядами, и в этих взглядах читалось разное: уважение, страх, надежда, а у некоторых затаённая, почти собачья преданность.

Вылазка на склады и правда принесла богатые находки. Старый армейский схрон, о котором Викингу доложили неделю назад, оказался почти нетронутым. Ящики с автоматами, цинки с патронами, несколько ящиков гранат, даже два ручных пулемёта, всё в смазке, в промасленной бумаге, словно только вчера с завода. Такая удача выпадала редко, и Викинг чувствовал, как внутри разливается тепло удовлетворения — не жадность, нет, а спокойная уверенность человека, который сделал ещё один шаг к укреплению своей власти.

Ольга ждала его у входа в штаб.

Она стояла, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, закутавшись в длинную серую шаль, накинутую поверх куртки. В неверном свете керосинового фонаря, висевшего над дверью, её лицо казалось выточенным из слоновой кости, бледное, с резкими тенями под скулами, с тёмными провалами глаз, в которых плясали отблески пламени. Она ждала долго, может быть, час, а может, и больше, но ни разу не шелохнулась, не переступила с ноги на ногу. Терпение было её оружием, и она владела им в совершенстве.

Когда его фигура возникла в конце проулка, большая, грузная, но двигающаяся с неожиданной для такого телосложения лёгкостью, Ольга выпрямилась, одёрнула шаль и шагнула вперёд, в круг жёлтого света.

— Викинг, — сказала она, глядя прямо в глаза. Голос её прозвучал ровно, без заискивания, без кокетства. — Можно с вами поговорить?

Он остановился в двух шагах от неё. Улыбка, ещё не успевшая сойти с его лица, стала чуть другой, менее открытой, более изучающей. Он окинул её взглядом, медленным, внимательным, оценивающим. Так смотрят не на женщину, а на потенциального партнёра или потенциальную угрозу. Ольга выдержала этот взгляд, не опуская глаз. В её зрачках плясали всё те же отблески фонаря, два крошечных жёлтых огонька на фоне серой радужки.

— Конечно, — сказал он наконец. — Проходи.

Он первым шагнул к двери, распахнул её, пропуская Ольгу вперёд, и этот жест — старомодный, почти галантный — странно контрастировал с его грубой внешностью и автоматом через плечо. Штаб располагался на первом этаже. В первой комнате, за столом, заваленным бумагами и картами, сидел пожилой мужчина в очках, что-то писал, не поднимая головы. Во второй, за приоткрытой дверью, слышались приглушённые голоса. Викинг провёл Ольгу в третью, самую дальнюю комнату — свой кабинет.

Здесь было темно, только настольная лампа под зелёным стеклянным абажуром горела на массивном письменном столе, отбрасывая жёлтый, уютный круг света. Остальное пространство тонуло в густом, почти осязаемом полумраке. Угадывались очертания книжных шкафов, забитых какими-то папками и коробками, массивный сейф в углу, карта на стене, исчерченная красными и зелёными пометками. Пахло табаком, кожей, старым деревом и ещё чем-то мужским, терпким.

Викинг снял автомат, повесил на спинку стула у двери, сбросил куртку, оставшись в свитере, и тяжело опустился в кресло, кожаное, с высокой спинкой и продавленным сиденьем. Жестом предложил Ольге сесть напротив, на простой деревянный стул с прямой спинкой. Она села, аккуратно расправив шаль, положила руки на колени, спокойно, без суеты.

Он смотрел на неё и понимал, зачем она пришла.

Викинг прожил достаточно, чтобы научиться читать людей, и особенно — женщин. В прежней жизни, там, за чертой, разделившей мир на «до» и «после», он был бизнесменом. Владельцем сети автосервисов, потом — нескольких заводов, потом — чего-то ещё, уже неважно. Важно другое: он всегда умел чувствовать, когда женщина хочет его. Не любит — именно хочет. Хочет его власти, его силы, его способности защитить и дать то, чего у неё нет. Такие женщины появлялись в его жизни регулярно, несмотря на всю его любовь к жене. Он не считал это изменой — просто брал то, что само шло в руки, как берут спелый плод с низко склонившейся ветки. Жена знала? Возможно. Но молчала, и это тоже было частью их негласного договора.

Сейчас, глядя на Ольгу, на её прямую спину, на упрямо вздёрнутый подбородок, на тонкие пальцы, спокойно лежащие на коленях, он видел всё ту же знакомую картину. Она пришла предлагать себя. Но в отличие от многих других, в ней чувствовался стержень. Она не будет просто постельной игрушкой, она захочет большего. И это делало её интересной.

— Я хочу быть полезной, — сказала Ольга, и её голос в тишине комнаты прозвучал неожиданно громко и твёрдо. — Не просто сидеть и ждать, пока мужчины решают мою судьбу. Я умею стрелять. Я не боюсь крови, не боюсь боли, не боюсь смерти. Я хочу дела. Настоящего дела.

Викинг откинулся в кресле, сцепил пальцы на животе. Жёлтый свет лампы падал на его лицо снизу, делая черты резкими, почти демоническими.

— Я знаю, — сказал он, и в голосе его прозвучала усмешка. — Семён рассказывал. И не только он. Ты смелая. Это хорошо. Смелые мне нужны.

Он помолчал, давая ей возможность продолжить. Ольга поняла. Подалась вперёд, и в этом движении было что-то хищное, кошачье. Голос её упал до шёпота, почти интимного.

— И ещё… Я хочу быть ближе к вам. Не как подчинённая. Не как одна из многих. Как…

Она не договорила, но Викинг понял. Конечно, понял, она и не сомневалась. Его улыбка стала шире, обнажила зубы, и в глубине глаз загорелся тот самый огонёк, который она надеялась увидеть. Огонёк азарта. Интереса. Желания, не столько к ней как к женщине, сколько к той игре, которую она предлагала.

— Как женщина? — закончил он за неё, и в его устах это прозвучало не пошло, а скорее констатацией факта. — Ты уверена? Подумай, Ольга. Вход сюда простой, выход… Выхода может не быть. Совсем.

Она встретила его взгляд, не мигая. В комнате стало очень тихо, только за окном, далеко, лаяла собака, да ветер шуршал чем-то по карнизу.

— Я никогда не была так уверена, — ответила она, и в голосе её не было ни тени сомнений. Только сталь и тот особенный, холодный жар, какой бывает у людей, принявших решение и сжёгших за собой мосты.

Викинг поднялся, медленно, тяжело. Кресло скрипнуло, принимая его вес. Он обошёл стол, и каждый его шаг отдавался в тишине глухим стуком по деревянному полу. Остановился рядом с ней — близко, слишком близко для постороннего человека, вплотную нарушая границы дозволенного. Ольга не отшатнулась, не отвела взгляда, только дыхание её стало чуть глубже.

Он положил руку ей на плечо, большую, горячую ладонь, которая почти целиком накрыла его. Пальцы скользнули выше, по шее, по тому месту, где под тонкой кожей билась жилка, и Ольга почувствовала, как по телу разливается тепло. Не любовь, нет. Нечто другое, более древнее, более опасное. Власть — его власть над ней и её, будущая, ещё не завоёванная, власть над ним. Опасность, стоящая рядом, дышащая в затылок. Азарт игры, в которой ставка — жизнь, а выигрыш — место подле сильного.

— Тогда останься, — сказал он, и голос его прозвучал ниже, глуше, словно шёл откуда-то из груди. — Сегодня у нас есть время. А завтра… Завтра посмотрим, чего ты стоишь, Ольга. И в деле, и… во всём остальном.

Она закрыла глаза. Его пальцы всё ещё лежали на её шее, тёплые, шершавые, пахнущие дымом и металлом. Она чувствовала, как внутри что-то разворачивается, расправляет крылья, не бабочки в животе, нет, а что-то с когтями и клювом. Хищное. Голодное. Готовое драться за своё место.

Где-то за окном снова залаяла собака. Ветер бросил в стекло горсть дождевых капель, дробно, тревожно. Жёлтый круг света на столе дрогнул, когда пламя в лампе колыхнулось от сквозняка.

А Ольга всё стояла, не открывая глаз, и слушала, как бьётся её сердце, ровно, сильно, в такт чему-то большему, чем она сама. Чему-то, что только начиналось.