Медпункт на ферме был обустроен в бывшей кладовке: тесной, с низким потолком и единственным окном, выходящим на запад. Несмотря на полдень, в помещении царила прохлада, а косые лучи солнца, пробиваясь сквозь пыльное стекло, рассыпались на полу россыпью янтарных бликов. В воздухе медленно кружились золотистые пылинки, смешиваясь с ароматами сушёных трав.

В большом шкафу на полках аккуратными рядами стояли банки с бинтами, пузырьки с настойками, коробки с лекарствами, привезёнными из торгового центра. На некоторых ещё виднелись ценники и штрихкоды, словно напоминание о прошлой жизни. Каждая вещь имела своё место, и это был тот островок порядка, который Аня могла контролировать в мире, где всё остальное давно превратилось в хаос.

Она сидела за столом, разбирая привезённые медикаменты. Руки двигались привычно, почти механически: открыть упаковку, проверить срок годности, записать в журнал, убрать на полку. Но мысли её были далеко, в трейлере, где они провели с Димой два дня, выпавших из времени, два дня, которые теперь казались сном, слишком ярким, чтобы быть правдой.

Она вспоминала, как он смотрел на неё утром, когда солнце только начинало пробиваться сквозь запотевшие окна. Как его пальцы скользили по её спине, оставляя на коже дорожки тепла. Как он шептал что-то невнятное, уткнувшись носом в её волосы, и от этого шёпота сердце замирало, а потом начинало биться так часто, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В памяти всплывали детали: лёгкая щетина на его щеке, едва заметная морщинка между бровей, когда он хмурился.

«Мы справимся, — сказал он тогда. — Вместе». И она поверила. Поверила настолько, что даже страх перед будущим отступил, растворился в его объятиях, исчез, как утренний туман под лучами солнца.

Аня улыбнулась своим мыслям, поправила выбившуюся прядь. Она не заметила, как тени от пучков трав на потолке стали длиннее, а свет в комнате более резким. Не услышала шагов в коридоре, слишком погружена была в свои воспоминания.

Поэтому, когда дверь с грохотом распахнулась, она подскочила на месте, едва не уронив банку с йодом. Стекло звякнуло о столешницу, но устояло.

На пороге стояла Ольга.

Её лицо было бледным, почти серым даже в ярком дневном свете. Волосы, выбившиеся из некогда аккуратного пучка, прилипли ко лбу и вискам, влажные от пота. Пряди липли к коже, а отдельные завитки прилипли к шее. Глаза широко распахнутые, с неестественно расширенными зрачками метались по комнате, не в силах остановиться на чём-то одном.

— Аня, скорее! Дмитрий! — голос Ольги сорвался на крик, в котором слышалось такое отчаяние, что у Ани похолодело внутри. Её голос дрожал, срывался, будто она едва сдерживала рыдания.

Она вскочила, опрокинув стул. Тот с глухим стуком упал на пол, но она даже не заметила.

— Что⁈ Что случилось? — слова вылетали, обгоняя мысли. В голове пульсировало только одно имя: Дима. Дима. Дима.

— Они возвращались из города, — Ольга говорила отрывисто, глотая окончания, будто боялась, что не успеет сказать главное. — Дмитрий, Сергей и Денис ходили за припасами. Наткнулись на толпу бродячих. Димон прикрывал ребят, его зацепили. Сергей и Денис его тащат. А меня послали за тобой.

Она перевела дух.

— Крови много, Аня! Очень много! — Ольга почти выкрикнула это, и в голосе её прозвучала такая неподдельная боль, что Аня, не раздумывая больше ни секунды, рванула к выходу.

Сумка с медикаментами, которую она собрала на случай экстренной помощи, висела на спинке стула. Аня схватила её на бегу, задев плечом косяк, но даже не почувствовала боли. Внутри сумки что-то звякнуло, ампулы в пенопластовом вкладыше, скальпели в футляре, флаконы с антисептиками.

— Веди! — крикнула она, вылетая в коридор.

Ольга уже мчалась вперёд, к чёрному ходу, и Аня едва поспевала за ней, скользя по дощатому полу. Где-то вдалеке доносились голоса: на кухне Елена с Кариной и Яной готовили обед, переговариваясь и позвякивая посудой. На вышке дежурил Семён, его силуэт чётко выделялся на фоне неба. Но Аня не замечала ничего вокруг.

Она просто бежала. Бежала, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, не замечая, как они хлещут по лицу, оставляя на коже тонкие царапины. Бежала, чувствуя, как сумка с медикаментами бьёт по бедру, как сердце колотится где-то в горле, как воздух, холодный и влажный, обжигает лёгкие. В ушах шумело, а перед глазами то и дело всплывало лицо Димы, его улыбка, взгляд, в котором всегда было что-то успокаивающее.

— Далеко? — выдохнула она, когда лес начал редеть, а впереди, между стволами, показался просвет. Её голос звучал хрипло, дыхание сбивалось.

— Недалеко, — ответила Ольга, не оборачиваясь. Её силуэт дрожал впереди. — За вторым оврагом.

И они побежали дальше. Ветви цеплялись за волосы, колючки рвали ткань куртки, а земля под ногами становилась всё более неровной, корни деревьев выступали из почвы, ямы и бугры заставляли спотыкаться. Аня чувствовала, как пот стекает по спине, а ноги начинают дрожать от напряжения, но она не сбавляла темп. В голове билась одна мысль: «Только бы успеть».

Лес встретил их тишиной. Не той мирной, убаюкивающей тишиной, которую можно услышать в летнем бору, где ветер шелестит в кронах, а птицы перекликаются в вышине. Нет. Это была тишина мёртвого леса, плотная, вязкая, давящая на уши, заставляющая каждый шорох, каждый хруст ветки казаться выстрелом. Воздух был неподвижен, будто застыл в ожидании чего-то зловещего.

Начало октября, но день выдался хмурым и промозглым. Небо затянули тяжёлые свинцовые тучи, лишь изредка пропускавшие бледные лучи солнца. Земля под ногами была сырой и вязкой, накануне прошёл дождь, и лужи ещё не успели высохнуть, отражая серое небо и голые ветви деревьев. По краям тропинки желтели последние цветы, прибитые к земле холодом, а вокруг, повсюду ковёр опавших листьев: бурых, рыжих, жёлтых. Они шуршали под ногами, цеплялись за ботинки, напоминая, что осень уже вступила в свои права.

Аня бежала, и мир вокруг сузился до тропинки, убегающей в темноту, до спины Ольги, мелькающей между деревьями, до собственного дыхания, рвущегося из груди хриплыми, надсадными всхлипами. Пот заливал глаза, волосы липли к лицу, а лёгкие горели, словно в них забили раскалённые гвозди. Она не знала, сколько времени прошло: десять минут, двадцать, час. Время потеряло смысл, превратилось в бесконечную ленту, на которой не было ничего, кроме бега, страха и надежды.

Они пересекли овраг, узкую, заросшую папоротником расселину, на дне которой едва слышно журчал ручей. Вода казалась чёрной в полумраке, а папоротники нависали над краем, словно щупальца неведомого существа. Аня перепрыгнула через него, едва не поскользнувшись на мокрых камнях, покрытых скользким мхом, и побежала дальше, туда, где лес, казалось, расступался, открывая дорогу к поляне.

Поляна возникла внезапно. Одна секунда, и вокруг всё ещё были деревья, их чёрные силуэты на фоне багрового заката, отбрасывающие длинные, изломанные тени. А следующая, и Аня выбежала на открытое пространство, где небо, огромное и пустое, нависало над землёй, а трава, высокая, сухая, шелестела под ногами, словно перешёптывалась с кем-то невидимым. Ветер здесь был сильнее, он трепал волосы, забирался под куртку, холодил вспотевшую спину, пробираясь до самых костей. В воздухе пахло прелью, гниющими листьями и чем-то острым, тревожным, предвещающим беду.

Она остановилась. Замерла, переводя дыхание, вглядываясь в сумрак, ожидая увидеть Дмитрия истекающего кровью, лежащего на земле, с бледным лицом и закрытыми глазами. Ожидая увидеть Сергея и Дениса, склонившихся над ним, пытающихся остановить кровь. В ушах стучала кровь, а перед глазами то и дело всплывали картины: Дима, его улыбка, его руки, его голос…

Но на поляне никого не было.

Тишина. Только ветер шумел в кронах да где-то далеко, за лесом, ухала сова, её крик прозвучал особенно жутко, будто предупреждение. Аня медленно обернулась, и в этот момент до неё начало доходить.

Ольга стояла в нескольких шагах, прислонившись к стволу старой берёзы. Кора дерева была шершавой, в глубоких трещинах, а у корней виднелись пучки грибов-трутовиков, похожих на серые языки. Она больше не торопилась, не оглядывалась, не дышала тяжело, как человек, который только что бежал без остановки. Она стояла спокойно, даже расслабленно и прикуривала сигарету. Сизый дым медленно поднимался в воздух, растворяясь в сумерках, смешиваясь с холодным октябрьским воздухом.

— Ольга? — голос Ани прозвучал хрипло, чужим. — Где они? Где Дима?

Ольга не ответила. Она сделала глубокую затяжку, выпустила струю дыма в серое вечернее небо и лишь потом перевела взгляд на Аню. В её глазах не было страха. Не было тревоги. Не было даже привычной язвительной насмешки. Там была пустота. Холодная, спокойная, выжидательная пустота, от которой по спине Ани пробежал ледяной озноб.

— А ты не догадываешься? — раздался из темноты низкий, уверенный голос.

Аня вздрогнула, резко обернулась. Из тени деревьев шагнул мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке из плотной ткани, с густой светлой бородой, аккуратно подстриженной, и холодными, пронзительными глазами, которые, казалось, видели насквозь. Его фигура отбрасывала длинную тень, которая, словно змея, протянулась по траве к ногам Ани. От него веяло угрозой, тихой, расчётливой, от чего становилось ещё страшнее.

За его спиной, едва различимые в тени деревьев, стояли двое. Крепкие, в камуфляже, с оружием на ремнях. Они не двигались, не разговаривали, просто ждали, готовые выполнить любой приказ. Один из них чуть шевельнул рукой, и Аня заметила, как блеснул металл на рукоятке ножа.

— Кто вы? — прошептала Аня, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса.

— Она фельдшер, — голос Ольги прозвучал откуда-то сбоку, равнодушный, деловой. — Хороший фельдшер. Справится.

— Молодец, — бросил Викинг, даже не взглянув на неё. Его взгляд всё так же был прикован к Ане, разглядывал её, оценивал, взвешивал. В нём читалась холодная расчётливость, будто он прикидывал, сколько она может стоить, насколько полезна будет. — Полезай в машину.

— Нет! — Аня рванулась было прочь, но в тот же миг её схватили. Чьи-то руки, сильные, грубые, заломили ей руки за спину, прижали к земле. Она ударилась коленями о корни, вскрикнула от боли, но продолжала рваться, извиваясь, пытаясь вырваться. Земля пахла прелью и гниющими листьями, а под пальцами ощущались мелкие камешки и колючки.

— Ты не понимаешь! — кричала она, задыхаясь от слёз и гнева. — Они будут меня искать! Дима найдёт меня! Он придёт!

— Дима, — голос Викинга прозвучал совсем близко, он наклонился к ней, и она почувствовала запах табака и мужского пота, смешанный с чем-то ещё, металлическим, опасным, — будет занят поисками того, кого здесь нет. А ты поедешь со мной. У меня есть для тебя работа.

Он выпрямился, бросил короткий взгляд на своих людей, и те, не говоря ни слова, поволокли Аню к краю поляны. Трава цеплялась за ботинки, ветки хлестали по лицу, оставляя тонкие красные полосы.

— Ольга! — выкрикнула Аня, пытаясь повернуть голову… Её голос дрожал, срывался. — За что? Почему? Мы же вместе прошли через столько… Как ты можешь так со мной?

Ольга на мгновение замерла. Её лицо исказилось, будто она боролась с собой. Но уже в следующую секунду маска равнодушия вернулась.

— Я просто хочу жить так, как я хочу! — отчеканила она и отвернулась, стараясь не смотреть Ане в глаза. — Ты не понимаешь. Здесь нет места сантиментам. Есть только выживание.

— Выживание? — Аня задыхалась от боли и обиды. — Значит, ты выбрала себя? А как же люди, которые тебе доверяли? Ты предала нас всех!

— Доверие — это роскошь, которую мы больше не можем себе позволить, — холодно ответила Ольга, глядя куда-то вдаль. — В этом мире выживает тот, кто умеет делать трудный выбор.

— Ну ты и сволочь, — тихо произнесла Аня, и в её голосе прозвучала такая глубокая печаль, что на мгновение даже Викинг замер, удивлённо приподняв бровь,

Он усмехнулся:

— Трогательно. Но время не ждёт. Уберите её.

Двое в камуфляже снова дёрнули Аню, поволокли к краю поляны. Она не сопротивлялась больше, только бросила последний взгляд на Ольгу, взгляд, полный боли, разочарования и горькой обиды.

Машина стояла в низине, скрытая от посторонних глаз зарослями кустарника. Старый «УАЗик» с потускневшей краской и помятым бортом, который, казалось, видел уже не одну вылазку. На капоте виднелись следы царапин, а на лобовом стекле трещина, похожая на паутину. Дверца распахнулась, и Аню затолкали внутрь, на жёсткое сиденье, пропахшее бензином и потом. Сумку с медикаментами бросили следом, она упала рядом, и что-то внутри звякнуло, глухо и обречённо.

— Пожалуйста, — прошептала она, уже не надеясь, не веря, что это может помочь. — Не надо…

Но дверца уже захлопнулась с глухим металлическим лязгом, от которого у Ани сжалось сердце. В салоне стало темно, лишь редкие лучи угасающего октябрьского солнца пробивались сквозь запотевшие окна, выхватывая из сумрака очертания приборной панели, покрытой слоем пыли и царапин. Воздух внутри был спертым, пропитанным запахом бензина, пота и чего-то затхлого, старого, будто машина годами стояла заброшенной где-то на окраине мира.

Двигатель взревел, и машина, подпрыгивая на корнях и кочках, рванула с места, унося её прочь от фермы, от Дмитрия, от всего, что она успела полюбить в этом новом, жестоком мире. Аня прижалась лицом к холодному стеклу, вглядываясь в темноту.

Фары выхватывали из мрака стволы деревьев, превращая их в чудовищных стражей, провожающих её взглядом. Они мелькали мимо, чёрные, корявые, с ветвями, похожими на скрюченные пальцы, будто пытались схватить машину, остановить, вернуть её назад. Но «УАЗик» неумолимо продвигался вперёд, вглубь леса, прочь от дома.

Аня закрыла глаза, но перед внутренним взором всё равно стояли картины: ферма, её медпункт с аккуратно расставленными банками и пузырьками, запах сушёных трав под потолком… Дима, его улыбка, его руки, его голос, шепчущий: «Мы справимся. Вместе». А потом — лицо Ольги, холодное и отстранённое, с этой пугающей пустотой в глазах.

«Как она могла? — думала Аня, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. — Мы делили последний кусок хлеба, помогали друг другу, спасали жизни… А теперь она просто отмахнулась от меня, как от ненужной вещи».

Слезы катились по её щекам, оставляя солёные дорожки, но она не замечала их. В голове крутились обрывки фраз: «выживание», «трудный выбор», «роскошь». Эти слова звучали чуждо, неестественно. Разве доверие — это роскошь? Разве преданность — это слабость?

Машина резко свернула, подбросив Аню на жёстком сиденье. Она ударилась плечом о дверцу, но даже не почувствовала боли. Всё её существо было поглощено отчаянием и горечью предательства.

— Куда вы меня везёте? — хрипло спросила она, поворачиваясь к Викингу, который сидел на переднем сиденье. Его профиль чётко вырисовывался в свете приборной панели: резкие черты, плотно сжатые губы, взгляд, устремлённый вперёд.

Он не сразу ответил. Несколько секунд молчал, будто обдумывал, стоит ли вообще что-то объяснять пленнице. Затем, не оборачиваясь, произнёс:

— Туда, где ты будешь полезна. Там, где твои навыки фельдшера нужны больше, чем на твоей жалкой ферме.

— Мои навыки? — Аня горько усмехнулась. — Вы похищаете людей ради их умений? Это так вы «выживаете»?

Викинг наконец повернулся к ней. Его глаза в полумраке салона казались тёмными, бездонными.

— Мы делаем то, что необходимо, — холодно ответил он. — Мир изменился. Старые правила больше не работают. Теперь выживает не самый добрый и не самый честный. Выживает самый сильный. И самый расчётливый.

— А те, кто слабее? — тихо спросила Аня. — Их просто выбрасывают? Предают?

— Слабые тянут вниз, — отрезал Викинг. — А мы не можем себе этого позволить.

В салоне снова повисло молчание. Только шум двигателя, скрип подвески да шуршание листьев под колёсами нарушали тишину. Аня снова прижалась лбом к стеклу. Лес вокруг становился всё гуще, темнее. Деревья словно смыкались над дорогой, образуя мрачный туннель, ведущий в неизвестность.

Она вспомнила, как утром раскладывала бинты и лекарства, как мечтала о том дне, когда они с Димой смогут просто посидеть в тишине, без страха, без постоянной угрозы. Как верила, что они построят что-то новое, безопасное, своё.

Теперь всё это казалось далёким сном. Реальностью были холод стекла под её лбом, запах бензина в лёгких и тяжесть в сердце тяжесть предательства и страха перед тем, что ждёт её впереди.

Машина в очередной раз подпрыгнула на кочке, и сумка с медикаментами, лежавшая рядом, чуть не упала на пол. Аня машинально подхватила её, сжала в руках. Эти вещи были частью её жизни, её работы, её способа помогать людям.

«Я не сдамся, — твёрдо решила она. — Что бы ни случилось, я не позволю им сломать меня. Я найду способ вернуться. К Диме. К своим. К дому».

Лес вокруг сгущался, тени становились длиннее, а дорога всё более неровной. Но в душе Ани, среди боли и отчаяния, зажглась искорка решимости. Она выживет. Она вернётся. И тогда, тогда она узнает всю правду о том, что произошло. И ответит на вопрос, который жёг её изнутри: действительно ли Ольга выбрала путь предательства… или за всем этим стоит что-то большее?

* * *

Ольга стояла на поляне одна. Викинг и его люди уехали, увозя с собой Аню и оставляя после себя лишь запах выхлопных газов, который постепенно растворялся в воздухе. Лёгкий октябрьский ветер шевелил опавшие листья, поднимая их в короткий вихрь, а потом бросая обратно на землю. Небо над лесом стало тёмно-синим, почти фиолетовым, с редкими багровыми и оранжевыми полосами у горизонта.

Ольга глубоко вдохнула прохладный воздух, чувствуя, как он наполняет лёгкие. Она всё ещё смотрела туда, где скрылась машина, пока последние отблески красных огней не исчезли за поворотом. В груди разгоралось странное, липкое чувство.

Не раскаяние. Нет. Она никогда не раскаивалась в своих решениях. С детства, когда мать кричала на неё за разбитую чашку, а она, сжав губы, молчала, зная, что всё равно поступит так, как считает нужным. Когда учителя ругали за дерзость, а она продолжала спорить, отстаивая свою правоту. Когда мужчины уходили, не выдержав её характера, а она лишь усмехалась им вслед, говоря себе: «Значит, не мой».

Это было что-то другое. Азарт. Предвкушение. Чувство, что она, наконец, сделала правильный шаг, выбрала не ту дорогу, где надо подстраиваться под других, а ту, где другие будут подстраиваться под неё. В груди разливалась непривычная лёгкость, будто с плеч свалилась многолетняя ноша.

Она достала из кармана пачку сигарет, вытащила одну, щёлкнула зажигалкой. Пламя на мгновение осветило её лицо: резкие скулы, плотно сжатые губы, взгляд, устремлённый вдаль. Дым пошёл в сторону, смешиваясь с осенней сыростью. Ольга сделала затяжку, медленно выпустила дым и повернулась в сторону фермы.

Дорога назад казалась длиннее, чем обычно. Ольга шла медленно, вслушиваясь в звуки леса. Где-то вдалеке стучал дятел, шуршали листья под ногами, а где-то совсем рядом хрустнула ветка, вероятно, какой-то мелкий зверь пробирался сквозь подлесок. Она не обращала внимания. Мысли крутились вокруг будущего, выстраивая цепочки действий, просчитывая варианты.

Она шла по лесу, знакомому, исхоженному вдоль и поперёк за эти месяцы, и каждый куст, каждая тропинка напоминали о том, как она здесь жила. О том, как ненавидела каждую минуту. Как задыхалась в этом доме, среди этих людей, которые считали её то ли обузой, то ли прислугой, но никогда равной.

Дмитрий, вечно занятый, вечно решающий, что правильно, а что нет. Аня, тихая, покладистая, которая ловила каждое его слово, как подачку. Елена, с её профессиональным взглядом, который, казалось, видел Ольгу насквозь, осуждал, оценивал, не принимал. Карина, Егор, Яна, Пашка — все они были частью этого мира, где у каждого было своё место. Кроме неё.

Ольга вспомнила, как недавно, когда Дмитрий и Аня вернулись из своей поездки, все бросились их обнимать, поздравлять, радоваться. А она стояла у окна, смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается злость. Почему им можно, а ей нет? Почему они нашли своё счастье в этом аду, а она должна довольствоваться крохами?

Теперь всё изменится. Теперь она сама будет решать, как ей жить. И пусть этот выбор требует жертв — она готова платить. В голове уже складывался план: сначала наладить контакт с Викингом, показать свою полезность, потом получить доступ к ресурсам, к информации, к власти. Она больше не будет тенью. Она станет тем, кто отбрасывает тень.

На ферму она вернулась, когда уже совсем стемнело. В окнах горел свет, слышались голоса, кто-то бегал по коридору, хлопали двери. Из кухни доносился запах тушёного картофеля с луком, кто-то готовил ужин. Ольга остановилась на мгновение перед дверью, прислушиваясь к этим звукам, к этой жизни, которая шла своим чередом, будто ничего не произошло.

Она вошла в дом, не торопясь, стянула с плеч рюкзак, повесила его на крючок в прихожей, поправила волосы перед маленьким зеркалом, висевшим на стене. В зеркале отразилось её лицо, спокойное, даже слегка удивлённое, будто она только что узнала страшную новость. Она потренировалась перед выходом, подбирая выражение: испуг, смешанный с тревогой, растерянность, граничащую с отчаянием. Получилось идеально.

— Ольга? — из кухни выглянула Карина. — Ты где была?

— Я… — Ольга на мгновение опустила глаза, потом подняла их, и в них отразилась тщательно выверенная смесь эмоций. — В город ходила…

Карина подошла ближе, положила руку ей на плечо.

— Ну, слава богу, что ты вернулась. Пойдём, поешь с нами.

Ольга кивнула, улыбнулась чуть дрожащей улыбкой и последовала за Кариной. Внутри неё что-то холодело от собственной лжи, но это чувство быстро растворилось в предвкушении будущего. Она сделала первый шаг. И теперь пути назад уже не было.

В это время Семён сидел на кухне фермы, помешивая ложкой в кружке с чаем. Он поднял глаза, когда Ольга вошла, и на мгновение их взгляды встретились. В его глазах читался немой вопрос, но он промолчал. Ольга едва заметно качнула головой — сигнал, что сейчас не время. Семён опустил взгляд и продолжил помешивать чай, но Ольга знала: позже он потребует объяснений. А пока… пока она могла наслаждаться первым глотком свободы.

* * *

Три дня. Три дня Ани не было на ферме, и каждый новый рассвет приносил с собой только пустоту и тишину. Серый свет пробивался сквозь щели в ставнях, освещая пылинки, медленно кружащиеся в воздухе, будто сама жизнь замедлилась, застыла в ожидании. Три дня Дмитрий уходил на поиски затемно, а возвращался, когда луна уже стояла высоко над лесом, и в глазах его не было ничего, кроме усталости и боли.

На четвёртый день он не вернулся к ночи. И на пятый тоже.

Ольга видела, как он уходит каждое утро сгорбленный, молчаливый, сжимая в руке карту, на которой были отмечены все окрестные тропы, все заброшенные деревни, все места, где можно было спрятаться или затаиться. Карта уже истрепалась по краям, чернила местами размазались от пота и дождя, но Дмитрий продолжал водить по ней пальцем, будто надеялся найти невидимую подсказку. Она видела, как он возвращается пустой, сломленный, и в его глазах нет даже надежды, только тупая, бездонная тоска, от которой у Ольги внутри что-то ёкало, хотя она и гнала эти чувства прочь.

Она сидела на кухне, когда он в очередной раз прошёл мимо, даже не взглянув на неё, и почувствовала, как внутри шевельнулось что-то, похожее на… нет, не раскаяние. Удовлетворение. Она сделала это. Она вырвала из его жизни самое дорогое, и теперь он бродит по лесу, как призрак, не замечая ничего вокруг.

— Дим, ты поешь, — сказала Елена, когда он попытался проскользнуть в свою комнату. Она стояла у двери, сложив руки на груди, и в её голосе звучала та особая интонация, которой матери уговаривают детей съесть хоть ложку супа. На столе дымилась тарелка с кашей, рядом лежала ложка и хлеб, аккуратно нарезанный. В воздухе витал запах овсянки и корицы, но Дмитрий, казалось, не чувствовал его.

— Не хочу, — ответил он глухо, не поднимая головы. Его куртка была мокрой от росы, волосы прилипли ко лбу, а пальцы дрожали, то ли от усталости, то ли от напряжения.

— Тебе нужно есть. Ты и так на пределе. Если ты свалишься, кто будет её искать?

Он замер. В этих словах был яд, но Елена, кажется, не понимала этого. Она хотела как лучше, она хотела заставить его жить дальше, но для Дмитрия сейчас не существовало ничего, кроме поисков. Ни еды, ни сна, ни разговоров. Только тропы, уходящие в лес, и имя, которое он повторял про себя как молитву: «Аня… Аня… Аня…»

— Лена, отстань, — сказал он и закрыл за собой дверь.

Ольга услышала, как щёлкнул замок, и невольно улыбнулась. Она представила, как он сидит там, на кровати, где ещё совсем недавно спала Аня, и сжимает в руках её подушку, всё ещё хранящую запах её волос: лёгкий, едва уловимый аромат полевых цветов и мыла. Или, может, перебирает её вещи, ищет зацепку, которой нет и не будет: забытую заколку, записку, обрывок ткани.

— Он сам не свой, — тихо сказала Карина, глядя на закрытую дверь. Она сидела за столом, обхватив кружку с остывшим чаем, и в её глазах стояли слёзы. Её пальцы нервно теребили край скатерти, а плечи слегка подрагивали. — Я боюсь за него.

— Он справится, — ответила Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще. Она даже заставила себя улыбнуться — лёгкой, уверенной улыбкой. — Он сильный.

Карина посмотрела на неё, и на секунду Ольге показалось, что девушка видит её насквозь, видит и удовлетворение, и холодную расчётливость, и ту тёмную мысль, что жила где-то на задворках сознания. Но Карина лишь кивнула и вышла из кухни.

Ольга осталась одна. Она допила чай, поставила кружку в раковину и направилась к себе. В коридоре она столкнулась с Семёном. Он шёл ей навстречу, и в его глазах было что-то, от чего она замедлила шаг, не просто недовольство, а какая-то холодная решимость, будто он уже всё решил и теперь лишь ждал её реакции.

— Зайди ко мне, — бросил он, проходя мимо, и его голос прозвучал так, что она не посмела ослушаться.

В его комнате было темно. Семён сидел на кровати, опустив голову, и крутил в руках зажигалку. Пламя то вспыхивало, то гасло, отбрасывая на стены рваные тени, которые то вытягивались в длинные пальцы, то сжимались в клубок.

— Нужно подтолкнуть их, — сказал он, не глядя на неё. — Викинг ждёт. Он дал нам время, но оно заканчивается. Его голос был ровным, почти безразличным, но Ольга чувствовала напряжение, висевшее в воздухе, как перед грозой.

— Дмитрий никуда не поедет, пока не найдёт Аню, — ответила Ольга, прислоняясь к стене. — Ты же видишь, он сам не свой. Он ни о чём другом не думает.

— Вот и хорошо, — Семён поднял голову, и в его глазах отразилось пламя зажигалки, высветив жёсткую, жестокую улыбку. — Значит, решение за другими. За теми, кто мыслит здраво. Нужно, чтобы они сами захотели уйти. Чтобы поняли, здесь оставаться нельзя.

— И как ты это сделаешь?

Он щёлкнул зажигалкой, и огонь, на секунду осветив его лицо, высветил резкие черты, впалые щёки, холодный блеск в глазах.

— Устроим маленький пожар, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько угрозы, что Ольга невольно вздрогнула. — Небольшой, показательный. Чтобы все почувствовали: опасность рядом. Чтобы страх сделал за нас всю работу.

Ольга сглотнула. В груди что-то сжалось — не страх, нет, а скорее предвкушение, смешанное с тревогой. Она знала: обратного пути уже не будет.

— Когда? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Завтра ночью, — Семён закрыл зажигалку, и комната погрузилась в полную темноту.

Ольга кивнула, хотя он не мог этого видеть. Она уже представляла, как языки пламени будут лизать балки, как дым заполнит коридоры, как люди в панике выбегут на улицу, и как они, напуганные и растерянные, примут любое предложение о спасении. Любое. Даже то, что исходит от Викинга.

За окном послышался шорох, возможно, ветер качнул ветку, а может, кто-то следил за ними из темноты. Ольга поежилась и вышла в коридор, чувствуя, как воздух становится тяжелее, будто сама ферма уже знала, что её ждёт.

* * *

Огонь начался на рассвете. В тот час, когда небо на востоке только начинало светлеть, окрашивая облака в бледно-розовые и сиреневые тона, а на ферме ещё спали. Ольга проснулась от запаха дыма, резкого, едкого, пробирающего в самые лёгкие. Он уже заполнил комнату, оседая на языке неприятной горечью. Она села на кровати, прислушиваясь: где-то за окном трещало, шипело, слышался низкий гул, будто проснулся древний зверь. В следующую секунду за окном вспыхнуло зарево — оранжевое, жадное, пожирающее тьму.

— Пожар! — закричал кто-то в коридоре. Голос дрожал, срывался. — Вставайте! Пожар!

Она выбежала в коридор вместе со всеми. В доме царила паника: люди метались, натыкаясь друг на друга, кто-то хватал вёдра, кто-то тащил одеяла, чтобы сбивать пламя. Сквозь открытые окна доносился треск горящих досок, вой ветра, раздувающего огонь.

Огонь полыхал у восточной стены, там, где стоял генератор, сердце фермы, единственный источник света в этом доме. Пламя уже лизало стены сарая, перекидывалось на крышу, и чёрный дым, густой, ядовитый, застилал небо, превращая рассвет в сумерки. Воздух наполнился жаром, запахом горящего дерева и пластика, металлическим привкусом палёного металла.

— Генератор! — закричал Денис, выбегая из дома. Его голос перекрыл общий гомон. — Генератор горит!

Ольга стояла в стороне, наблюдая, как люди мечутся, пытаясь спасти то, что ещё можно спасти. Елена и Карина таскали вёдра с водой из колодца, их руки дрожали, капли падали на землю, не долетая до огня. Яна с Пашкой оттаскивали от огня инструменты и мешки с крупой, спотыкались, падали, но поднимались и бежали снова. Сергей с Никитой пытались сбить пламя с крыши сарая, Сергей кричал что-то, но его слова тонули в треске огня и гуле дыма.

Дмитрий тоже был здесь, он выскочил одним из первых, и на его лице, впервые за эти дни, не было той тупой, бездонной тоски. Только ярость. Холодная, бешеная ярость человека, который теряет последнее.

— Тушите! — рявкнул Дмитрий, и сам бросился к колодцу. Его движения были резкими, почти судорожными, но в них появилась цель, которой не было раньше. Он схватил ведро, зачерпнул воды, выплеснул её на горящую стену, пар поднялся облаком, зашипел.

Ольга тоже взяла ведро, побежала к огню, но делала это так, чтобы не слишком приближаться, чтобы не слишком усердствовать. Она видела, как Семён, пробегая мимо, бросил на неё короткий взгляд и в этом взгляде была усмешка. Их план работал.

Пожар тушили больше часа. Когда последнее пламя забилось в углях и погасло, на ферму опустилась тишина, тяжёлая, гнетущая, пропитанная гарью и пеплом.

Генератор, который Виктор так бережно чинил, который давал им свет по вечерам, когда за окнами сгущалась тьма, стоял чёрный, искорёженный, бесполезный. Его корпус оплавился, провода свисали, как мёртвые змеи. Восточный пролёт забора, тот самый, что они укрепляли всего неделю назад, обуглился, рассыпался от первого же прикосновения. Сарай, где хранились инструменты и часть запасов, выгорел наполовину, из проёма торчали обугленные балки, а внутри дымились остатки мешков с крупой и зерна.

— Виктор! — вдруг крикнул кто-то, и в этом крике было столько ужаса, что Ольга вздрогнула.

Старик лежал у обгоревшей стены сарая. Он, наверное, побежал тушить огонь одним из первых, но упал, споткнулся о корень или просто не удержался на ногах, и упал так неудачно, что ударился головой о камень. Его накрыло обгоревшей балкой, упавшей с крыши. Теперь он лежал на земле, раскинув руки, и дым, всё ещё поднимающийся от углей, окутывал его фигуру, как саван.

— Дед! — Егор бросился к деду, упал на колени, схватил его за руку. — Деда! Деда, вставай! Его голос срывался, в нём звучала детская беспомощность, будто он снова стал маленьким мальчиком, который верит, что если позвать достаточно громко, всё наладится.

Но Виктор не двигался. Его лицо было раздроблено, и тёмная кровь, растекающаяся по земле, говорила о том, что он больше никогда не встанет.

Ольга подошла ближе, встала рядом с остальными, и лицо её исказила гримаса скорби. Она смотрела на Виктора и думала о том, как легко уходит жизнь. Как достаточно одного неверного шага, одного падения, чтобы её не стало. В горле встал ком, но она сглотнула его, сейчас не время для настоящих эмоций.

Семён стоял чуть поодаль, и на его лице не было ни тени сожаления.

— Надо было укреплять забор, — глухо сказал Дмитрий. Он стоял над телом Виктора, и голос его был безжизненным, как у человека, который уже не может удивляться смерти. — Я говорил, надо было…

— Дим, — Елена подошла к нему, коснулась его руки, и он вздрогнул, будто очнулся ото сна. Её пальцы дрожали, но она старалась говорить ровно. — Это не твоя вина. Ты не мог знать.

— Я ни черта не знаю, — ответил он, и в его голосе было столько горечи, что Елена отступила на шаг. — Я не знаю, где Аня. Я не знаю, что теперь делать. Я ничего не знаю.

Он развернулся и пошёл прочь, к дому, и никто не посмел его остановить. Его плечи были опущены, шаги тяжёлыми, будто каждый шаг давался через силу.

* * *

Похороны Виктора состоялись в тот же день. Хоронили его под старой яблоней. Земля была сырой, комья падали на крышку самодельного гроба с глухим стуком. Егор стоял у могилы, не проронив ни слезинки, и Карина держала его за руку, чувствуя, как дрожат его пальцы.

— Он любил это место, — сказала Елена, когда последний ком земли упал на крышку гроба. Её голос звучал глухо, будто издалека. — Говорил, что здесь хорошо думается.

— Он хороший был человек, — ответил Денис, и в его голосе было столько скорби, что Ольга невольно отвела взгляд. — Настоящий.

— А мы? — спросил Никита. Он стоял чуть в стороне, прижимая к груди Марселя, и кот, обычно спокойный, нервно бил хвостом, будто чувствуя общее напряжение. — Мы что, будем хорошими мертвецами? Или попробуем жить дальше?

— Жить дальше, — сказал Сергей. Он говорил тихо, но твёрдо. — Другого выхода нет.

Они вернулись в дом. Генератор не работал, света не было, и на кухне горели свечи, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Пламя колебалось от каждого вздоха, создавая иллюзию движения. Дмитрий сидел за столом, опустив голову, и перед ним стояла кружка с остывшим чаем, к которой он даже не притронулся. Его руки лежали на столе, пальцы были сжаты в кулаки, костяшки побелели.

— Нам нужно уезжать, — сказал Денис, входя на кухню. Он говорил тихо, но твёрдо, и в его голосе не было сомнений. — Здесь больше нельзя оставаться. Генератор сгорел, забора нет, запасов мало. Если придёт толпа бродячих…

— Я никуда не поеду, — Дмитрий поднял голову, и в его глазах, воспалённых от недосыпа, горел тот же тупой, безнадёжный огонь, что и все эти дни. — Пока я не найду Аню.

— Дим, — Денис присел напротив, стараясь говорить спокойно, но в его голосе уже слышалось раздражение. — Мы все хотим её найти. Но если мы останемся здесь, мы просто умрём. И тогда никто её не найдёт.

— Я сказал — нет.

— Дмитрий, — Елена подошла ближе, положила руку ему на плечо. — Аня бы не хотела, чтобы ты погибал из-за неё. Она бы хотела, чтобы ты жил. Чтобы выжили все.

Он дёрнул плечом, стряхивая её руку.

— Не надо мне говорить, чего бы она хотела. Вы не знаете…

— Мы знаем, что она любит тебя, — тихо сказала Карина. Она стояла в дверях, бледная, с красными от слёз глазами, но голос её был твёрд. — И она бы не простила себе, если бы из-за неё погибли все. Ты же знаешь. Ты лучше всех знаешь.

Дмитрий молчал. Он смотрел на дочь, и в его взгляде, наконец, мелькнуло что-то, кроме боли, проблеск понимания, проблеск жизни.

— Папа, — Карина подошла к нему, опустилась на колени, взяла его руки в свои. Её пальцы были холодными, но сжимали крепко, настойчиво. — Мы найдём её. Обязательно найдём. Но сначала мы должны выжить. Мы должны быть сильными.

Дмитрий закрыл глаза. В комнате было тихо, только свечи потрескивали да где-то в углу тихо плакала Яна, прижимаясь к Пашке. Сквозняк шевелил пламя, и тени на стенах дёргались, будто пытались что-то сказать.

Он медленно поднял руку и провёл ладонью по волосам дочери так, как делал, когда она была маленькой и прибегала к нему с разбитыми коленками или детскими страхами. Этот жест, такой привычный и родной, заставил Карину чуть заметно улыбнуться сквозь слёзы.

— Мы переедем, — наконец сказал Дмитрий, и голос его был глухим, безжизненным, но в нём уже не было того ожесточения, что раньше. — Но я не брошу её искать. Ни за что.

— Мы тоже будем искать, — ответил Денис. Он выпрямился, и в его взгляде появилась решимость. — Там, в лагере, у нас будет больше возможностей. Люди, информация, оружие. Вместе мы сможем больше. И у нас появится шанс не просто выжить, а действительно что-то сделать. Найти Аню, помочь другим…

— Шанс, — повторил Дмитрий, словно пробуя слово на вкус. — Да, шанс.

Он поднялся, тяжело, как старик, и посмотрел на окно, за которым уже сгущались сумерки. Небо стало тёмно-синим, почти чёрным, и первые звёзды проступили, будто слабые искорки надежды.

— Завтра поедем на встречу. Скажем, что согласны, — произнёс он твёрже, чем раньше. В его голосе всё ещё звучала усталость, но теперь к ней примешалось что-то новое, не надежда, нет, ещё не она, но готовность действовать.

— Я соберу людей, — кивнул Денис. — Объясню ситуацию. Пусть каждый решит сам, остаться здесь, рискуя всем, или пойти с нами. Но я уверен: большинство выберет второе. Особенно теперь.

— Да, — тихо сказала Елена. Она подошла ближе, встала рядом с Дмитрием. — После всего, что случилось… Виктор погиб. Генератор сгорел. Забора нет. Мы слишком уязвимы.

— А если это был не случайный пожар? — вдруг спросила Яна, поднимая заплаканное лицо. — Что, если кто-то поджёг? Специально?

В комнате повисла тяжёлая тишина. Все переглянулись, и в глазах каждого читался один и тот же вопрос. Ольга почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она невольно бросила взгляд на Семёна, который стоял у стены, скрестив руки. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то, то ли удовлетворение, то ли тревога.

— Сейчас это не так важно, — сказал Дмитрий, хотя в его голосе прозвучала нотка сомнения. — Важно то, что мы должны защитить тех, кто остался. И найти тех, кого потеряли.

— Тогда давайте готовиться, — решительно произнёс Денис. — Завтра день будет долгим. Нужно собрать припасы, проверить оружие, решить, кто что берёт на себя. И предупредить всех.

Люди начали расходиться, но не сразу. Сначала обменялись короткими фразами, кивками, ободряющими похлопываниями по плечу. Карина задержалась рядом с отцом, шепнула что-то ему на ухо, он кивнул и слегка улыбнулся, впервые за много дней.

Ольга осталась на кухне одна. Она потушила свечи, оставив гореть только одну, ту, что стояла у окна. Пламя дрогнуло, отразившись в стекле, и на мгновение ей показалось, что за окном кто-то есть. Она подошла ближе, вгляделась в темноту, но увидела лишь собственное отражение, бледное, напряжённое, с расширенными зрачками.

Семён подошёл бесшумно.

— Мы всё сделали правильно, — тихо сказал он. — Они готовы. Завтра они скажут «да».

Ольга кивнула, но внутри что-то сжалось. План сработал, цель достигнута, но цена… Она вспомнила Виктора, его спокойные глаза, его руки, умевшие починить что угодно. Вспомнила, как он учил её разводить огонь без спичек, как шутил, что «в этом мире главное уметь согреться и не сгореть».

— Пойдём, — Семён положил руку ей на плечо. — Отдохни. Завтра будет тяжёлый день.

Она пошла за ним, но перед тем, как выйти, оглянулась на свечу. Пламя колебалось, будто манило за собой, будто шептало: «Ты ещё можешь всё изменить».

Но Ольга отвернулась и вышла в темноту коридора.

* * *

Из дневника Ани Михайловой:

'Третий день. Третий день я здесь, в этом бетонном лабиринте, где время течёт иначе, тягуче, как смола, и каждый час кажется вечностью. Стены из серого бетона, испещрённые трещинами и пятнами сырости, давят на сознание. Потолок низкий, с него свисают провода и трубки, похожие на щупальца неведомого существа. Воздух пропитан запахом химии, едким, металлическим, с примесью чего-то сладковатого, что вызывает тошноту.

Евгения — женщина, которая держит меня здесь — не злая. Это я поняла почти сразу. Она просто… одержима. Как часовщик, который пытается починить сломанный механизм, не замечая, что руки уже в крови. Её кабинет — это царство хаоса и порядка одновременно: на стенах висят графики и схемы, испещрённые стрелками и пометками, на полках стоят колбы и пробирки с разноцветными жидкостями, а на столе стопки бумаг, исписанных мелким, нервным почерком.

Она показывает мне свои записи, графики, формулы. Листы бумаги шелестят под её пальцами, когда она перелистывает их, быстро, почти судорожно. Её глаза горят лихорадочным блеском, а руки дрожат, то ли от усталости, то ли от возбуждения. Она говорит о вирусе, о мутациях, о том, что где-то там, в глубине этих изменений, скрыт ключ к обратному процессу.

— Я почти нашла, — шепчет она, и в её глазах горит тот самый огонь, который, наверное, горел у алхимиков, искавших философский камень. — Ещё немного, ещё несколько опытов…

Её голос звучит отстранённо, будто она говорит сама с собой, а я — лишь случайный свидетель её монолога. Она проводит пальцами по строчкам формул, словно пытаясь нащупать ответ в самих чернилах.

Я слушаю, киваю, делаю вид, что помогаю. А сама думаю о нём. О Диме. Где он? Что делает? Ищет ли меня? Вспоминаю его руки, тёплые, сильные, как он держал меня за плечи, когда я волновалась. Его голос, который всегда звучал так уверенно: «Всё будет хорошо. Мы справимся». Сейчас эти слова звучат в моей голове, как мантра, как заклинание, которое должно защитить меня от отчаяния.

* * *

Сегодня Евгения показала мне боксы. Мы ходили в блок «С», туда, где пахнет хлоркой и гнилью. Длинный коридор с рядами стеклянных камер. За толстым стеклом — они. «Подопытные». Когда-то они были людьми. Теперь это зомби, голодные, кровожадные… Их кожа серая, натянутая, как пергамент, на выступающих костях. Глаза пустые, стеклянные, без намёка на разум. Движения резкие, дёрганые, как у сломанных марионеток, чьи нити перепутались.

Один из них — мужчина лет пятидесяти, целый день ходит из угла в угол, и каждый раз, когда он поворачивается, мне кажется, что он смотрит на меня. Что в его взгляде есть что-то, кроме голода. Он останавливается, замирает на мгновение, и его губы шевелятся, будто он пытается что-то сказать. Но звук не проходит сквозь стекло, а его лицо снова становится пустым, безжизненным.

Но это, наверное, просто игра света. Или моё воображение, которое цепляется за любую надежду, что в них ещё осталось что-то человеческое.

По вечерам Евгения оставляет меня одну в моей камере, если это можно так назвать. Крошечная комната с железной кроватью и столом, на котором лежит блокнот и карандаш. Она хочет, чтобы я записывала свои наблюдения. Но я пишу не о вирусе и не о мутациях. Я пишу о доме. О ферме. О запахе свежескошенной травы, о тепле рук Дмитрия, о смехе Карины, о том, как Виктор чинит генератор, ворча что-то себе под нос.

Я не сдамся. Я буду ждать. Я выживу. А он придёт. Он обязательно придёт. И тогда мы разрушим этот лабиринт. Разберём его по кирпичику, если понадобится. Потому что пока есть надежда — мы сильнее любого вируса, любой одержимости, любой тьмы'.