С досадой я остановил машину. Она по-прежнему стояла в башенной комнате, что несколько улучшило моё настроение: всё-таки было весьма лестно сознавать, что спустя девяносто лет та всё ещё существует. Но при ближайшем рассмотрении я заметил, что комната несколько изменилась. Стены теперь состояли из какого-то текучего, слабо переливающегося металла, а вдоль потолка тянулись подрагивающие стержни из сине-зеленой светящейся массы. Я вышел наружу, не забыв прихватить с собой машину; мне вовремя пришло в голову, что прибытие прямо в башенную комнату при поездке в 1840 год было бы неразумным — в то время её еще не построили, и я оказался бы в воздухе, рухнув на землю с высоты третьего этажа. Я прислонил аппарат к дому и огляделся. От растительности не осталось и следа: повсюду лишь однородная, мерцающая стеклянным блеском поверхность. В воздухе вокруг — ни звука: по-видимому, не было и животных; с другой стороны, не слышно было и граммофона. Я бы даже сказал, что не было и воздуха: на вдохе он казался совершенно безвкусным и своей пресностью напоминал дистиллированную воду. Я поднял бинокль, но нигде в окрестностях не смог обнаружить Лондон. Когда я опустил его, то заметил совсем рядом молодого человека с умным, но безучастным выражением лица; он неподвижно стоял перед иссиня-черной световой змеей. Он поздоровался, прикрыв веки, и спросил:

— Вы, сударь, шотландский горец?

— Нет, — ответил я несколько удивлённо. — Почему вы так решили?

— Потому что на вас старинный национальный костюм, который теперь носят только крестьяне в горной Шотландии.

Об этом я как-то не подумал. В своем костюме расцветки «соль с перцем», с высоким воротничком и жесткими манжетами я и впрямь выглядел довольно странно рядом со своим собеседником, всё его облачение состояло из плотно облегающей желтоватой асбестовой ткани.

Я сказал:

— Нет, причина в другом. Вы ведь наверняка хоть что‑то слышали о машине времени?

— Нет, — отозвался этот неподвижный человек, — об этом я ничего не слышал.

Я счел ниже своего достоинства пускаться в подробные объяснения и лишь спросил:

— Позвольте узнать, что же вы тогда здесь делаете?

— Я наблюдатель при энергофактории «Savory & Son».

— И какие же виды энергии вы производите?

— Какие виды? Но ведь существует только один! И мы, само собой разумеется, производим всё: меха, яйца, древесину, соль, молоко, картины, первометалл!

— И для кого вы всё это делаете?

— Ну как же, для лондонцев!

— Но где же Лондон?

Человек в асбестовом костюме движением век указал наверх. Я посмотрел ввысь и увидел море домов с крытыми рынками, казармами, ипподромами, театрами и соборами — прямо в небе! Лондон больше не стоял «у моря», он парил над землей! О том, как это стало возможным, я постеснялся спросить человека у световой змеи: иначе он и впрямь принял бы меня за неграмотного горца из Шотландии. Впрочем, об этом несложно было догадаться: очевидно, человечеству удалось обуздать гравитацию и с её помощью по желанию изменять высоту расположения тел. Я подумал: для высокогорных курортов такое новое положение Лондона — вещь разорительная; а вот лондонский туман от этого вряд ли поредел — скорее наоборот! И осторожно, стараясь не слишком выдать свое невежество, я мимоходом спросил:

— И как у вас здесь обстоят дела с погодой? Довольны ли ею?

— Нашей погодой довольны все и всегда, — отозвался мой собеседник. — Не думаете же вы, что иначе компания «Savory» удерживала бы монополию на производство погоды во всей Южной Англии последние четыре года? Не зря ведь существует поговорка: «Надежно, как погода от Savory». При этом наши цены на облака бьют любую конкуренцию. Но всем, конечно, не угодишь. Когда мы проводим конденсацию, кричат: мол, в такой дождь никто не пойдет на воздушные игрища! А когда проводим сублимацию, жалуются: в такой погожий день никто не возьмет стратотакси! И в любом случае всем чего-то недостаёт.

— Но позвольте, если вы производите всё, что только существует, то разве может существовать нехватка чего‑либо?

— Да в этом-то и вся загадка! Чем больше мы получаем, тем меньше имеем! Так оно было в малом масштабе ещё в сороковые годы, когда открыли золотую страну Офир. Разве мы стали от этого богаче? Напротив! То же самое было и в Европе, когда ещё существовали таможенные барьеры между отдельными странами: чем больше товаров было у государства, тем оно было беднее! Или вот посмотрите на меня: как наблюдатель я должен просто стоять здесь на случай, если вопреки ожиданиям что-то пойдёт не так — вроде суфлёра в театре. То есть мне, собственно, совершенно нечего делать. Как следствие — мне нищенски платят. А почему? Потому что проклятая… энергофактория с её атомными диссоциаторами в двенадцать с половиной миллиардов лошадиных сил делает всё сама собой! И при этом мы уже годы безуспешно боремся за двадцатидвухчасовой рабочий день.

— Двадцатидвухчасовой рабочий день? Господи помилуй, да когда же вы тогда спите?

Асбестовый человек широко распахнул глаза.

— Спим? Да неужели у вас дома нет ультрафиолета?

— Не… везде, — пробормотал я смущённо.

— Ну, при нынешнем перепроизводстве вам придётся туго. Ведь посудите сами: при теперешнем положении квалифицированного рабочего…

Разговор грозил перейти в социально-политическое русло, точь-в-точь как разговоры в 1905-ом году. Поэтому я сказал, стараясь сменить тему:

— Можно ли здесь где-нибудь помыться и позавтракать? Мне хватило бы и стакана пива.

— Пиво? Что это такое? Но если вы желаете позавтракать, воспользуйтесь в городе первым встречным автоматическим распылителем и примите кислородный перекус! А мытьё можно получить и вовсе бесплатно. Для этого вам достаточно лишь зайти за дом, в ультракрасное поле. Впрочем, — добавил он с некоторым пренебрежением, — вы, должно быть, прибыли из очень глухих мест?

— Да, — отрезал я, заканчивая разговор, — я прибыл из довольно отдаленных краев.

С меня было достаточно 1995 года. Полагаю, мне не нужно объяснять причины. Поспешно направившись к своему аппарату, я споткнулся — и прошел насквозь через человека в асбесте. Он был проекцией.

Я поспешил взобраться на машину, сиденье которой показалось мне несколько шире обычного, и принялся дергать за рычаги. Они снова не работали! Но на этот раз отказал не только рычаг «Прошлого», но и «Будущего»! Крупные капли холодного пота выступили у меня на лбу. Невообразимый ужас — застрять здесь навсегда, в этом омерзительном 1995 году, где картины штампуют на энергофакториях, а радуга считается конкурирующим предприятием! Где на ланч подают кислород, на обед — искусственные яйца, а ванну принимают в одежде за домом! Где вместо восьми часов в мягкой постели отдых заключается в облучении ультрафиолетом, а всё светское общение — в беседах с типами, транслируемыми бог весть откуда! В этот момент я получил чувствительный толчок в бок, и гнусавый голос произнес:

— Послушайте, сударь, что вы делаете на моем радиодроме?

Никогда бы не подумал, что можно быть столь благодарным за тычок под ребра! Я ошибся: это была вовсе не моя машина. Моя стояла невредимой в паре шагов в стороне. Я еще услышал, как человек в фосфоресцирующей блузе и световом шлеме, ловким прыжком вскочив на свой аппарат, возмущенно пробормотал:

— Что вам взбрело в голову копаться в моём катодном коллекторе? Может случиться величайшее несчастье. Актёрский сброд. Шли бы вы лучше на свою театральную репетицию! Терпеть не могу исторические пьесы!

И тотчас же он с глухим треском исчез, оставив после себя лишь дрожащую полосу фиалково-синего пламени.