Я не стал больше задумываться об этом самовлюблённом спортивном франте и сел на свою машину. Она заработала! И не только пошла вперед, но и в обратном направлении! Я преодолел сопротивление земного времени. Преисполненный ликования, я пустился в путь; поначалу, для верности, совсем медленно. Солнце садилось — или, вернее сказать, наоборот, восходило; и восходило так, что при этом как бы заходило. Я прибавил скорости. Луна теряла четверть за четвертью, вернее: приобретала их. Мало-помалу начала также шевелиться растительность: поваленные деревья снова выпрямлялись; плоды превращались в цветы; засохшие листья начинали зеленеть; кусты — втягивать ветви; грибы — уходить в землю. С наслаждением я вдыхал воздух, снова ставший нормальным. Ибо к многим фатальным особенностям того ужасного времени, из которого я только что счастливо вырвался, относилось и то, что из-за отсутствия всякой растительной жизни в нём не было озона. Всё растительное — картофель, зерновые, бобовые и тому подобное — производилось фирмами вроде «Savory» механическим путем. Существовали огромные «фабрики фруктов», «овощные заводы» и тому подобное: к чему же были тогда плантации и фермы? С исчезновением растительности, естественно, исчезла и вся животная жизнь, придающая, по нашему вкусу, ландшафту его окончательный шарм: жуки и бабочки, птицы и пчёлы, грызуны и пресмыкающиеся. Производили ли лондонцы 1995 года также и свою животную пищу искусственно, я за краткостью времени пребывания не мог выяснить: быть может, они отказались от нее так же, как и от горячительных напитков, или же — я вполне готов в это поверить — они услаждали себя «мясным газом» и приглашали друг друга на инъекции алкоголя.

Я предавался подобным праздным размышлениям, когда вдруг заметил в работе моей машины пугающую перемену. Она пошла неуверенно, она начала, так сказать, «буксовать», стрелка беспокойно дёргалась из стороны в сторону, движение стало прерывистым. Какая-то неведомая противодействующая сила тормозила прежде столь гладкий ход механизма. Откуда она взялась, мне было, разумеется, совершенно неясно, но действие её ощущалось более чем отчетливо. В принципе, сбои в четвертом измерении столь же возможны, как и в трех остальных, однако я полагал, что на практике мне едва ли придется с этим столкнуться. Быть может, это так таинственно проявила себя временная энергия Земли? Или же — что гораздо вероятнее — я попал в радиус действия другой машины времени, а то и вовсе столкнулся с ней! Я находился в 1957 году — к тому времени машин времени должно было существовать уже великое множество. Так или иначе, я несомненно попал в «временну́ю тень» и потерял власть над своим экипажем. Ситуация крайне щекотливая: примерно так же чувствуешь себя в мчащемся экспрессе, когда по таинственным причинам в котле вдруг гаснет огонь. Размышлять было некогда, и, действуя скорее инстинктивно, я резко развернул машину — то есть до упора нажал обратный рычаг — и полетел назад, вернее вперёд, так быстро, что у меня даже закружилась голова: скорость достигла одной десятой временного метра в секунду. Но благодаря этому я вовремя вышел из опасной зоны таинственной «временной тени». Стрелка указывала на 2123 год. Переведя дух, я затормозил и — завис в воздухе на высоте двух человеческих ростов! Уровень почвы в Лондоне опустился! В приступе внезапно охватившего меня ужаса, я в первый миг подумал даже не о себе, а о своей машине. Но мы уже падали.

С нами, однако, не случилось ровным счётом ничего. Мы погрузились в мягкий, как тесто, глиняный ковёр. Я во второй раз перевёл дух и оглядел местность, едва не ставшую мне вечным пристанищем. Ибо если бы моя машина разбилась, я без материалов и таблиц никогда не смог бы её восстановить. Насколько хватало глаз, из тучной почвы, при ближайшем рассмотрении оказавшейся своего рода вязким, странного золотисто-жёлтого цвета илом, прорастали великолепнейшие растения, источавшие пряный, почти дурманящий аромат. Там были колоссальные перистые пурпурные цветы, по форме напоминавшие асимметричного бумажного змея; прозрачные исполинские растения цветов нежной стеклянной пасты, похожие на перенесённых на сушу колоколообразных медуз; и диковинные кустарники, приносившие плоды двух видов: одни походили на огромные фиолетовые ананасы, другие — на метровые кирпично-красные побеги спаржи.

Ничто не шевелилось. Лишь большая, блестящая медью ящерица взобралась по мне и без малейшей робости уселась на плечо. Домов и на этот раз видно не было. Я взглянул вверх: но и Лондона в небе больше не наблюдалось.

— Значит, всё‑таки под землёй, — пробормотал я и тут же заметил две мужские фигуры, медленно приближавшиеся ко мне.

Их кожа имела цвет тёмной бронзы, а на мягких, безбородых лицах лежало торжественное, отрешённое выражение. Облачены они были в прямоугольные куски шерстяной ткани, обёрнутые вокруг плеч и бёдер; иной одежды на них не было: ни обуви, ни головных уборов. Увидев меня, они оторопели; затем уважительно поприветствовали, приложив ладонь ко лбу, и с почтением обошли меня кругом. Когда эта процедура закончилась, старший из них произнёс на чистом, но весьма архаичном английском — примерно времён Чосера, какого я не слыхивал со школьных лет:

— Не можем мы уразуметь, коим образом сей Блаженный явился сюда.

Я не мог рассчитывать на то, что эти жители колоний хоть что‑то знают о моей машине времени. Поэтому я постарался как можно короче и яснее объяснить им суть и предысторию моего изобретения. Они слушали меня внимательно и с явным пониманием, а затем младший произнёс:

— Значит, это и есть тот Высокоблаженный, ради которого мы явились сюда.

— Что вы имеете в виду?

— Мы пришли от шестого порога Нила, — ответил старший. — Там наша родина и место наших трудов: Великая Школа. Она существует уже более трёх тысяч лет. Когда она была основана, Египтом ещё правили сыны Амона.

— И чем же занимается эта школа? — спросил я.

— Историческими исследованиями. Мы насчитываем уже двадцать три династии учителей. Но нам двоим выпал жребий покинуть берега отчизны. Первым из нас. А быть может — и последним.

— Но позвольте, — спросил я, — если вы никогда не удалялись от шестого порога, как же вы могли заниматься исторической наукой?

— Мы не пользуемся методами, что приняты — вернее сказать, были приняты — на Западе. Те методы опирались на логические догадки и эмпирические изыскания: раскопки, изучение архивов, расшифровку надписей. Эти источники лживы. Они многозначны, туманны, двуличны и поверхностны. Мы же стремимся приблизиться к исторической истине чистыми тропами, что ведут надёжнее: через самосозерцание, симпатическое вчувствование, духовное прозрение и умозаключения — не логические, но интуитивные. Так перед самыми одарёнными из нас в видениях развёртывается вперёд и назад ясная, не имеющая пробелов картина мировых событий.

— И почему же вы всё-таки решились в итоге прибегнуть к эмпирии? — спросил я с легкой иронией.

— Однажды — это было впервые со времён жизни нашего возвышенного Основателя — мы к нашему смятению заметили, что наши интуиции путаются, накладываются друг на друга и расплываются в туманную серость. Какая-то тайная противодействующая сила, нечто чуждое, враждебное и разрушительное, вклинилось в цепь исторического процесса и грозило её разорвать. Мы почувствовали, что средоточие этой силы находится на севере, и на нас пал жребий отыскать её. Мы странствуем уже два с половиной года. И теперь мы её нашли.

— И что же это такое?

— Что же еще, как не ваша машина времени? Она — великое «невероятное» в историческом свершении, непредвиденное и — да простит нас Возвышенный — чужеродное. Она — нечто противоисторическое. Она делает невозможным любой ход истории, ибо способна в любой момент обратить его вспять, отменить, удвоить, сместить или задавить абсурдом.

— Да, но ведь моя машина времени уже существует! Как и всемирная история! Значит, им двоим просто придется как-то ужиться.

— Это невозможно. Существуют лишь два взаимоисключающих решения. Либо не существует всемирной истории, либо не существует машины времени.

— Если это действительно так, то всемирную историю можно лишь пожалеть. Ибо машина времени, вне всякого сомнения, существует. Или вы в этом сомневаетесь?

Египтянин ответил не сразу. Затем он произнес задумчиво:

— Этот вопрос можно разрешить лишь через самосозерцание. В любом случае, это было чудесное провидение — наш приход сюда в тот самый миг, когда вы совершили посадку. Чудесное — и всё же, в свете высшей каузальности, весьма постижимое, едва ли не само собой разумеющееся.

— Да, я, собственно, вообще не собирался сюда попадать, — сказал я. — Причиной стал необъяснимый инцидент. — И я рассказал им о «временной тени».

Младший египтянин кивнул и сказал:

— Это был селенит.

— Да, — подтвердил старший. — Но этого Возвышенный и впрямь не мог предвидеть. Ведь в ваше время о лунных жителях еще ничего не знали. Я не смогу объяснить вам это до конца, ибо для правильного понимания нужно обладать теми способностями, которые вы назвали бы «оккультными». Однако причину помехи вы поймете моментально. Лунные жители живут в четвертом измерении. Это означает: у них тоже, как и у нас, только три главных измерения, но три других, и одно из них — наше четвёртое. Вследствие этого они могут перемещаться во времени, но не могут, или же могут лишь неощутимо, в… — впрочем, это завело бы нас слишком далеко. Препятствие для вашего пути заключалось попросту в том, что вы попали во временное поле селенита. Если бы вы, как предполагали, пересеклись с другой машиной времени — а я, к слову, никогда не слыхивал о другой, — то вы бы спокойно миновали её поле; самое большее, при встречном курсе, ощутили бы некоторое замедление. Помеха же возникла исключительно из-за того, что это был селенит. Ведь у Луны иное время, нежели у Земли. Разница эта хоть и невелика, но её было достаточно, чтобы вывести вашу машину из равновесия.

— Но, — спросил я с недоверием, — если это так, значит, подобное может случиться со мной в любой момент?

— Разумеется. Но против этого есть простое средство. Вам нужно лишь включить высокую скорость. Тогда вы прорежете временное поле — то есть минуете его так быстро, что оно не успеет проявить своё действие. Вам вовсе не нужно было поворачивать назад. Достаточно было бы прибавить скорости. Но, как я уже сказал, видно, так было суждено, чтобы вы оказались здесь.

— Но позвольте, — спросил я, — как же вы сюда добрались? Без экипажей, без инструментов, да даже без обуви?

— Мы не нуждаемся в этих вещах. Как я уже говорил Всеблаженному, мы обладаем способностью через симпатическое созерцание проникать в суть всего живого. Вследствие этого мы в состоянии сделать силы растительного мира своими друзьями и слугами так же, как вы с помощью расчётливого разума подчинили себе минералы. Ваш метод — механический, наш метод — витальный. Ваш материал — царство мёртвого, наш материал — мир органики. Ваши моторы — электрические, наши моторы — духовные токи. В прорастающем лепестке дремлют силы более мощные и многообразные, чем в паровом котле. Но они повинуются не магии чисел, как неодушевлённые предметы, а магии одушевлённого слова.

— Простите, если я не совсем за вами поспеваю, — сказал я с некоторым раздражением, ибо эта велеречивая болтовня начинала действовать мне на нервы. — Будьте любезны, лучше скажите мне, как попасть туда, вниз. Я ещё не завтракал и хотел бы посмотреть, можно ли в Лондоне по-прежнему достать пиво. Но вы-то, конечно, не знаете, что это такое?

— Как нам не знать, что такое пиво! — улыбнувшись, произнёс египтянин. — Мы ведь его и изобрели! Но что вы имеете в виду под «туда, вниз»?

— Ну, разумеется, подземный Лондон!

Египтянин покачал головой.

— Лондона больше нет. Он исчез.

— Но как же так? — спросил я в ужасе.

— Ну, как это всегда бывает… войны… революции… всё одно и то же. Вас, западных людей, это ещё пугает, потому что вы слишком молоды. У вашей истории нет возраста, а у вашего возраста нет истории. Да и как могло быть иначе? Каждая война рождает революцию, а каждая революция — войну. Но если вам интересно… Всё началось со спора за полярные шапки…

— Нет! — поспешно перебил его я. — Это меня совершенно не интересует! Если вы сейчас станете рассказывать мне историю грядущих двухсот лет в обратном порядке, мне не останется ничего другого, как повеситься. Если я стану пролистывать роман к концовке, как это делают иные глупые и невоспитанные читатели, он потеряет для меня всякую прелесть. Две великие силы, что заставляют нас длить своё существование даже в самых неблагоприятных обстоятельствах — это надежда и любопытство. Это те мощные крылья, что поддерживают и возносят нашу жизнь. Наше неведение — вот мотор, толкающий нас на самые смелые авантюры, основа нашей решимости. Человек, способный узреть все узлы и хитросплетения судьбы в их совокупности, больше не нашел бы в себе мужества ни на один поступок. Кто знает — тот больше не может действовать.

— Это сказано очень мудро, — промолвил египтянин, — но разве так уж необходимо действовать?

— Я, — не обращая внимания на его возражение продолжил я, — не обладаю вашей таинственной интуицией, и лишь с помощью своей бесхитростно рассчитанной машины, заглянул в историю глубже, чем когда-либо будет дозволено вам. И я глубоко об этом сожалею. Ибо зрелище это было ужасающим.

И я рассказал им, что видел в своём путешествии в 802 000 год, протокол которого опубликовал мистер Уэллс: человечество, разделившееся на два вида — одних, элои, доведённых непрерывным бездельем до высшей физической утончённости и красоты, но одновременно опустившихся до полной инфантильности; и других, морлоков, превращённых непрерывным трудом в обезьяноподобных подземных существ, тупые механизмы труда и производства.

Старший египтянин недоверчиво покачал головой.

— В это я не верю. Жизнь — это дух, а закон духа — восхождение. Откаты назад случаются постоянно, но они означают лишь кажущуюся смерть, вдох и накопление сил — как зимой. Взгляните на наш Египет! Уже двенадцать тысячелетий назад у корня дельты, тогда располагавшейся гораздо ближе к морю, существовало огромное поселение, город Сета, откуда сыновья богов правили всем Египтом. Он был разрушен, и множество, великое множество метрополий стали его могучими преемницами. А между ними — снова и снова столетия руин! Но то, что рассказываете вы, было бы неким финалом. В это я поверить не могу.

— Тогда вам остаётся лишь одно: считать меня либо глупцом, либо лжецом! — негодующе воскликнул я.

Египтянин почтительно поклонился, приложив руку ко лбу.

- Я, конечно, не сомневаюсь в реальности впечатлений Всеблаженного, — сказал он мягко. — Но впечатления человеческие…

— Позвольте, — вмешался в разговор младший, — иметь мне дерзость задать Любимцу Солнца один вопрос? Уверены ли вы доподлинно, что увиденное вами произошло именно здесь?

— Да где же ещё?! Моя машина перемещается лишь в одном измерении — времени! За все восемьсот тысяч лет я ни на йоту не сдвинулся с места!

— Позвольте спросить, какую скорость Сиятельный включил в тот раз?

— Разумеется, самую высокую! Иначе я бы просто не смог одолеть этот гигантский временной путь. Максимальная временная энергия, которую способна развить моя машина — это «времени-метр», тристамиллионная метро-секунда, то есть примерно десять лет в одну секунду; таким образом, даже на максимальной скорости мне потребовалось более двадцати двух часов.

Оба египтянина переглянулись и улыбнулись. Младший произнес:

— В таком случае то, что наблюдал Всеблаженный, происходило не на этой Земле. Предельная скорость — это скорость света. Следовательно, при преодолении столь огромных расстояний движение времени, точь-в-точь как световой луч, должно претерпевать искривление. Ваш путь привел вас на другую Землю, Землю иного времени. То, что вы видели, было не концом, а началом — зарождением двух новых величественных форм жизни из примитивнейших стадий младенчества: одной суждено воплотить в себе красоту, благородство и доброту, другой же предназначено служить долгу, труду и прогрессу. В конце этого развития одна станет чистой Душой, другая — чистым Духом! Чтобы исследовать судьбу нашей Земли, вам следовало бы двигаться прямолинейно. Но для этого вам пришлось бы перемещаться куда медленнее. А учитывая краткость человеческой жизни — тем более что в расчет нужно брать путь и туда, и обратно, — вы бы не продвинулись слишком далеко. Таким образом, возможности вашей машины, по крайней мере в отношении будущего, весьма ограничены. Вероятно, и в отношении прошлого тоже, хотя законы движения для отрицательного времени, предположительно, иные.

Мне кровь ударила в голову.

— Ну, теперь моё терпение окончательно лопнуло! — вскричал я в негодовании. — Сперва вы заявляете, что моя машина не имеет права на существование, что ей не место во всемирной истории, а теперь и вовсе пытаетесь доказать, что она ни на что не годна! Как бы там ни было, я прибыл к месту нашего свидания куда быстрее вашего! Ведь вам на ваше странствие потребовалось два с половиной года — то есть более девятисот оборотов Земли, а мне — едва ли сотая доля одного оборота! Имею честь откланяться.

— Мы безмерно опечалены тем, что вызвали недовольство Друга Богов, — произнесли оба египтянина почти в унисон.

Это меня ничуть не успокоило. Одним прыжком я очутился у своей машины, дёрнул рычаг «Назад» и умчался прочь. Впрочем, сверхмудрые возражения египтян уже настолько укоренились в моем подсознании, что я невольно выставил весьма умеренную скорость. Фигуры египтян начали расплываться, и последним, что я смог разглядеть в 2123 году, было то, как их худощавые силуэты сквозь туман времени благоговейно обходят кругом то место, где только что стояла моя машина.