Путешественник во времени закончил смешивать табак, принялся набивать свою длинную красивую трубку и медленно повторил:

— Сопротивление земного времени. Понимаете?

— М-м… не совсем, — ответил я.

Путешественник раскурил трубку.

— Дело-то необычайно простое. Любое тело не только находится во времени, но и обладает временем. Иными словами: оно имеет не только определённое временное измерение, но и определённую временную энергию. Временная энергия тела выражается в пути, который оно проходит за единицу времени. Пушечное ядро, к примеру, преодолевает за секунду от четырехсот до шестисот метров: эти четыреста-шестьсот метро-секунд и есть его временная энергия, которая, как и любая другая форма энергии, способна проявляться либо как потенциальная (энергия в состоянии напряжения), либо как кинетическая (энергия действия). Равным образом любой камень, любая стрела, любой разряд молнии или струя воды обладают определенной временной энергией, которую в ненаучном обиходе принято называть «скоростью». В качестве единицы меры пространственной энергии Гельмгольц, как известно, установил «механический эквивалент тепла»: количеству теплоты, способному повысить температуру фунта воды на один градус, соответствует механическая сила, необходимая для того, чтобы поднять фунт на высоту 425 метров; к этому общему знаменателю, разумеется, можно привести любую химическую, электрическую, магнитную или иную пространственную работу. Основной же мерой временной энергии любого тела, его «лошадиной силой во времени», если можно так выразиться, является скорость света: триста тысяч километров в секунду. Это колоссальный квант энергии, из которого большинство земных тел обладают лишь ничтожной долей. Энергия, согласно формуле, выведенной еще Лейбницем, равна произведению массы m на квадрат скорости v. Скорость же, в свою очередь, вы узнаете, разделив путь s на время t. Таким образом, формула выглядит как m(s/t)². Из неё видно, что упомянутое ранее пушечное ядро, по обыденным представлениям, обладающее очень высокой временной энергией, на самом деле имеет энергию очень малую: его масса невелика, а величина v ещё меньше, поскольку числитель s составляет шестьсот метров в секунду, а знаменатель t — триста миллионов метров в секунду (скорость света), а в квадрате — и вовсе триста триллионов. Вот тут-то моя машина времени и впрямь была настоятельной потребностью! Тем не менее, все люди обладают определенной временной энергией, с которой они движутся вперед и без моей машины времени — просто не так быстро. Они движутся на своей собственной машине. Эта машина времени — Земля. Она, как известно любому ребенку, совершает оборот вокруг своей оси за двадцать четыре часа: этот объем работы временной энергии мы обозначаем как «сутки». Подобно тому как в электротехнике говорят о напряжении в столько-то вольт или сопротивлении в столько-то ом, мы говорим о производительности земного времени в семь «суток», тридцать «суток», триста шестьдесят пять «суток» — технические термины для выражения этих величин вам, полагаю, знакомы. Временная энергия одних «суток» вычисляется путем умножения массы Земли на квадрат её скорости. Эта скорость s/t равна длине экватора в сорок тысяч километров, деленной на двадцать четыре часа, или на 86 400 секунд, что составляет без малого 463 метра в секунду. Таким образом, скорость Земли меньше скорости наших быстрейших снарядов, зато масса её весьма значительна. Но в сравнении с моей машиной времени даже эта энергия, которую мы кратко назовем «земным временем», невелика. Если бы Земля вращалась вокруг своей оси за двенадцать часов, а её окружность составляла бы восемьдесят тысяч километров, то машина времени, на которой мы путешествуем непрерывно, была бы в четыре раза быстрее, чем сейчас, её энергия — «земное время» — в четыре раза больше, а земная секунда — в четыре раза короче. Это ведь совершенно ясно, не так ли? И вот появляюсь я со своей машиной времени, способной генерировать несравненно более значительные энергии. Но нельзя забывать одного: моя машина времени есть и остаётся земной машиной. Следовательно, она наделена тем же квантом земного времени, что и все прочие тела этой планеты. Далее, я могу с помощью своей машины выбрать произвольный временной пункт, только не пункт первого отправления, который для меня незыблемо фиксирован: это всегда настоящее, обозначаемое положением стрелки „ноль“. Пока я двигался вместе с земным временем — то есть в будущее, — оба эти обстоятельства были не только несущественны, но даже выгодны; но в тот миг, когда я захотел отправиться назад, в прошлое, против течения земного времени, его энергия превратилась в тормозящий коэффициент — в то самое сопротивление земного времени, что мне предстояло преодолеть. Казалось бы, для моего аппарата это должно было быть сущим пустяком, ведь производительность земной машины времени ничтожна по сравнению с теми энергиями, что способен развить я. Конечно! Но любому движению нужна хоть какая-то, пусть самая малая начальная скорость, импульс, чтобы тронуться с места. А где мне было его взять? Я не мог начать, когда энергия Земли была против меня, ибо пока моя машина еще не работала, она безнадежно увязала в земном времени, двигавшемся только вперед. И чтобы запустить её, мне нужно было именно земное время. Только оно и могло дать мне необходимую начальную скорость; именно поэтому старт в будущее прошел так гладко. Одним словом: я не мог оттолкнуться. Смехотворная ситуация: я со своей грандиозной машиной — в бессильной борьбе с этими 463 метрами земного времени в секунду!

Но уже на следующее утро, размышляя об этом случае в постели, я нашел способ разрубить этот гордиев узел. Мне не нужно было делать ничего другого, кроме как переместиться немного вперед. Я должен был использовать земное время, чтобы оттолкнуться: продвинуться немного в будущее, остановиться, развернуться и затем уже перемещаться назад. Тогда моя машина обладала бы уже достаточным квантом потенциальной энергии, чтобы преодолеть сопротивление земного времени. Короче говоря: я должен был зарядить её временной энергией. После этого я мог без всякого труда перескочить через настоящее с его антагонистическим движением. Иными словами, это было именно то, что при прыжке называется разбегом, с той лишь разницей, что при обычном разбеге отходят назад, а я, напротив, должен был разбежаться вперед.

Я был так обрадован столь скоро найденным решением, что решил отправиться в путь немедленно. Я великолепно выспался, и погода стояла чудесная: птицы упоенно щебетали в свежем майском утре, сам воздух пел, вся природа источала ароматы жизни и радостно тянулась навстречу солнцу. Я быстро оделся, навесил на себя камеру и полевой бинокль и в семь часов десять минут — в наилучшем расположении духа — отправился в седьмое мая. Для преодоления сопротивления земного времени хватило бы и одного дня временной энергии, но я на всякий случай взял двойной квант. Башенная комната к моему прибытию, разумеется, ничуть не изменилась. Однако, когда я уже собрался разворачиваться, мне пришло в голову, что в спешке я забыл принять ванну и позавтракать. И я спустился вниз. В своем кабинете я заметил, что всё-таки не всё осталось по-старому: во-первых, погода сменилась на неприветливый туман и морось, а во-вторых, там сидела молодая дама, которой прежде там определенно не было — весьма эффектная особа с бронзовыми волосами и глазами цвета морской волны; по моей оценке — студентка. Она неподвижно замерла в меланхоличном свете дождливого дня и мрачно смотрела перед собой. Увидев меня, она нервно вскочила и с изумлением воскликнула:

— Но… что вы здесь делаете?

— Но… что вы здесь делаете? — машинально, и довольно невежливо, отпарировал я и, тут же спохватившись, добавил:

— Прошу прощения. Но я у себя дома.

— Я это знаю, — сказала эффектная незнакомка, беря себя в руки. — И это вы должны меня извинить. Если бы я подозревала, что вы так скоро вернетесь, я бы никогда… Не знаю, как вам объяснить… это, конечно, было очень бестактно с моей стороны… но у меня было страстное желание хоть раз увидеть эти комнаты, в которых ТАКОЙ человек… И сегодня, когда я шла на лекцию мимо вашего дома, я увидела, что дверь лишь притворена, и тогда…

— Сожалею, что помешал вам, — произнёс я в некотором замешательстве.

— Вы и вправду мне помешали, — проговорила она, запинаясь. — Видите ли… я намеревалась принести вам свой фотопортрет… но, разумеется, только в ваше отсутствие… я воображала, что вы когда-нибудь найдёте его, когда снова сядете за свой рабочий стол…

И в самом деле, на моём столе лежала её фотография.

— Большое спасибо, — сказал я. — Снимок восхитителен. Но то, что написано на обороте — цитата какого-то отца церкви, если не ошибаюсь? — я не совсем понимаю.

— Да, к сожалению, — ответила она, и её лицо вновь приняло давешнее мрачное выражение. — И, пожалуй, — продолжала она, — было бы лучше, если бы я забрала его с собой. Сейчас всё это выглядит как-то неправильно…

— Представьте себе, что меня здесь вовсе не было, — сказал я и, чувствуя, что моё смущение лишь усиливается, добавил: — Мне всё равно пора уходить. Хотите поприсутствовать при моём старте?

— О, с радостью! — отозвалась она с живейшим интересом.

— Но позвольте, — спросил я, поднимаясь по лестнице, скорее ради поддержания беседы, чем из любопытства, — откуда вы вообще узнали, что я в отъезде?

Она опустила голову.

— Во-первых, на вашей двери была записка, а во-вторых… но это с моей стороны было совсем уж неподобающе… дело в том, что я перехватила несколько ваших депеш мистеру Трэнзику…

— Не может быть! — воскликнул я в искреннем изумлении. — А я‑то думал, мы единственные обладатели беспроводного телеграфа! И кто же вас этому научил?

— Я изучаю математическую физику, — ответила она, краснея.

— Так вот откуда такой интерес! А я-то принял вас за студентку-искусствоведа!

— Да, отсюда и мой интерес, — повторила прекрасная ученая барышня.

Я уже уселся в седло машины.

— Я расскажу вам о себе всё.

— Вы хотите мне рассказать о себе? — встрепенулась она.

— Да, обо всех перипетиях моего путешествия.

— Ах, вот вы о чём. Но об этом и так напишут во всех газетах.

— Но вам я расскажу об этом первой.

— Я не могу этого принять. Я не вправе лишать вас вашего драгоценного времени.

— Но ни у кого нет столько времени, сколько у меня! Мне ведь принадлежит всё время мира!

Незнакомка ответила не сразу. Затем она тихо произнесла:

— Вы только так думаете. На самом деле время принадлежит вам меньше, чем кому бы то ни было.

— Я не совсем вас понимаю.

— Видите ли, — продолжала она уже более оживлённо, — вы ведь путешественник. Правда, самый необыкновенный путешественник из всех, каких только знал свет, это я охотно признаю, но всё же путешественник. А путешественник, как известно, «осматривает мир». И в этом-то и беда: он никогда не видит единственного мира, который действительно существует, — своего собственного. Недаром в сказаниях для величайшего греха Агасфера — того, что он отказал странствующему Спасителю в крове, — придумали самую страшную кару: обрекли его на вечное странствие по свету. Да и почему люди уезжают туда, где им, в сущности, нечего делать? Потому что не могут вынести самих себя. Но именно это ненавистное «я», от которого они бегут в чужие края, всюду следует за ними безбилетным пассажиром.

Я был несколько тронут.

— Сударыня, — сказал я, — когда вы говорите так проникновенно, забываешь даже о том, как вы прекрасны.

— Сказано чудесно, — отозвалась она, потупив взор, — но именно что «сказано». А теперь, прошу вас, отправляйтесь! Я вас об этом очень прошу.

Я хотел ещё что-то добавить, но она смотрела на меня так умоляюще, что я невольно нажал рычаг. Но машина снова не стронулась с места! Я нажимал и нажимал — всё повторилось точь-в-точь, как накануне: стрелка оставалась на нуле.

Прекрасная собеседница с участием наблюдала за моими усилиями, и я объяснил ей ситуацию.

— Боже мой! — в отчаянии воскликнул я. — Неужели я опять что‑то упустил?

— Я, конечно, не могу об этом судить, — сказала она, — но если позволите дать вам совет: просто отправляйтесь в путь.

— Но куда же?

— Куда угодно. До тех пор, пока она не заработает как вам нужно.

— Но это же огромный риск! Мне не всегда будет так везти с приятным обществом, как на этот раз. Подумайте сами: если меня забросит в какое-нибудь безотрадное время сверхцивилизации, где люди живут в гигантских городах под землей — а я убежден, что когда-нибудь до этого дойдет, — или в варварскую эпоху нового переселения народов, то я не смогу вернуться!

— Этого опасаться не стоит. Когда-нибудь всё должно получиться. Вы ведь и из своего первого путешествия в будущее вернулись без особых затруднений.

— Это правда! Ваша логика неоспорима. Вы умны, мисс…

— Глория. Но я вовсе не так умна. Мужчины приходят к своим озарениям благодаря разуму, мы — благодаря… интересу.

— Значит, вы и впрямь питаете столь серьезный интерес к моей работе?

— Безусловно. Разве иначе я позволила бы себе столько неподобающих поступков?

Я снова занял своё место.

— Мисс Глория, — сказал я, — послушайте меня. Я прошу вас задержаться здесь еще лишь на несколько минут. Куда я отправлюсь, я еще не знаю; но я знаю, куда я вернусь. Я окажусь здесь, седьмого мая, я вернусь к вам.

Она покачала головой.

— Не делайте этого, мистер Мортон, — сказала она мягко, но твёрдо. — Я не останусь здесь ни минуты дольше. Это не имело бы смысла. Наши времена слишком различны.

— Вы хотите сказать: настолько различны, что никогда не могут пересечься?

— Да, — тихо произнесла она. И, словно обращаясь к самой себе, медленно добавила: — Разве что если…

— Если? — спросил я с замиранием сердца, подавшись вперед.

Но её слова так и остались незавершённым монологом. Ибо в тот момент, когда я выпрямился в седле, я ненароком нажал на рычаг, установив максимальную скорость, и прежде чем мисс Глория успела закончить фразу, я оказался в 1995 году.