В дверях стоял Вилли Фритш и добродушно улыбался.

— О черт, — вырвалось у Вальтера.

— Поверьте, я не хотел вас прерывать, — радостно сказал Вилли. — Но раз уж мы все здесь собрались… при таких… э-э… благоприятных обстоятельствах, предлагаю всё обсудить.

— Позже, — отрезал Вальтер.

Игнорируя его протест, Вилли удобно устроился на подоконнике, открыл большой конверт и достал переплетенное либретто «Мадам Баттерфляй». Он без комментариев протянул его Марии. Она с любопытством посмотрела на книгу, но не открывала ее до тех пор, пока Вилли не попросил ее это сделать.

Она узнала название на титульном листе и закивала, но когда начала быстро пролистывать страницу за страницей, выражение её лица сменилось с удивления на неприязнь. Она попыталась отдать либретто обратно Вилли, но вместо того, чтобы взять его, он усадил её рядом с собой на подоконник и заговорил с ней так, как отец мог бы говорить с дочерью.

К этому моменту Вальтер уже немного понимал, о чем говорит Вилли, а об остальном мог догадаться. Сначала Мария недоверчиво посмотрела на Вилли. Когда же до неё дошел полный смысл того, о чем он просил, она взглянула на Вальтера. В её темных глазах он увидел презрение и гнев.

Когда она снова посмотрела на Вилли, то покачала головой, решительно отказываясь.

Тон Вилли стал еще более увещевающим. Говоря, он смотрел в окно — на реку, перекатывающуюся через плотину и ныряющую под старый каменный мост. Мария скатала либретто в тугой рулон. Ее пальцы с непокрытыми лаком ногтями побелели от напряжения.

Вилли внезапно умолк. Он выглядел постаревшим и усталым. Мария хранила молчание, плотно сжав губы. Наконец она ответила ему сдержанным, холодным голосом.

Она встала и направилась к двери. Вальтер протянул руку, но она проигнорировала её. Он хотел было пойти за ней, но Вилли сказал:

— Пусть идёт.

Вилли выглядел таким подавленным, что Вальтер почувствовал необходимость его утешить.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы забудем об этой идее.

Вилли покачал головой.

— Она сделает это, — устало сказал он.

— Но…

— Она сделает это, потому что считает, что обязана мне.

Вальтер ждал, пока старый маэстро продолжит.

— Как только мы закончим запись, — продолжил Вилли, поднимаясь с подоконника, — Мария хочет перейти в другую оперную труппу.

— Я пойду к ней прямо сейчас, — начал Вальтер.

— Не сейчас, — перебил Вилли. — Она не станет с вами разговаривать. Она думает, что всё, что вас интересовало — это лишь эта запись.

Рано утром следующего дня Вилли начал репетиции в большом каменном амбаре позади гостиницы. Высокая крыша и толстые стены здания обеспечивали естественную акустику, а само оно было расположено достаточно удалено от Лланголлена, чтобы не вызывать излишнего любопытства. Вдоль одной из стен было установлено записывающее оборудование; вокруг него расположился оркестр. Центральная часть была отведена для вокальных репетиций.

Вилли сам руководил процессом, ведь ни один режиссер на Земле за последние сто лет не брался за столь масштабную задачу.

С первых минут репетиции стало ясно, что оркестр никогда не сможет исполнить весь номер за один раз. Дело было не столько в физических усилиях, сколько в том, что музыкантам было сложно сохранять эмоциональную напряженность в течение такого длительного времени. Первая скрипка упала в обморок на середине вступительной сцены между лейтенантом Пинкертоном и американским консулом. Это спровоцировало массовые обмороки среди духовых. Пианист от усталости промахнулся на октаву, а барабанщик выронил палочки, когда Вилли дал ему знак ускориться.

Вилли был в отчаянии.

— Придется записывать по нескольку тактов за раз — пока они не привыкнут к нагрузке, — сказал он Вальтеру. — Ну и работенка предстоит при монтаже!

Проблема с вокалистами оказалась ещё серьёзнее. Каждый дуэт приходилось записывать как минимум в десять приемов.

Мария была единственной, кто упрямо настаивал на том, чтобы исполнить номер целиком. Для нее это было делом чести. Она ненавидела эту музыку, нарушавшую все принципы, которые она когда-либо исповедовала. Но перфекционизм, подпитываемый обидой на Вальтера и чувством долга перед Вилли, заставлял ее выкладываться на полную.

В любовном дуэте Баттерфляй и Пинкертона, завершавшем первый акт, бледный и обливающийся потом Пинкертон был почти на пределе сил, когда начал свои финальные строки:

— Иди же, мой ангел,

Сердце полно томленья…

Забудь свои сомненья…

Его страстный призыв дрогнул; он вцепился в руку Марии, чтобы не упасть. Вилли остановил музыку. В течение пяти минут к запястьям певца прикладывали холодные компрессы. Музыканты оркестра в изнеможении обмякли на своих стульях. Когда все немного пришли в себя, Пинкертон попытался исполнить следующие две строчки из своего восторженного свадебного монолога:

— Спит всё под луною, Ночь полна покоя…

После этого ему снова пришлось сделать паузу.

Но когда ответила Мария, её тёмные глаза сверкнули вызывающе, и она без единой паузы пропела все восемь строк.

Самым сложным для нее стало знаменитое соло из второго акта: «Одним прекрасным днём…». Ей было непросто выучить незнакомые слова и музыку, но она никогда раньше не пыталась достичь и удерживать на протяжении почти двух минут эмоциональный накал, необходимый для исполнения этого соло.

Поскольку она настояла на том, чтобы исполнить всю арию целиком, без пауз, Вилли назначил запись на раннее утро, пока оркестр еще был полон сил. Он попросил музыкантов собраться на импровизированной сцене через час после завтрака.

Вилли ограничил время настройки инструментов до минимума, чтобы музыканты могли сберечь энергию для предстоящего сурового испытания. Последними были готовы скрипки. Когда последняя струна была настроена, Вилли дал знак звукорежиссерам, чтобы те приготовились, и указал дирижерской палочкой на Марию.

— Un Bel Di…

Слова звучали чисто, как звон серебряного колокольчика, возвращая к жизни красоту, так долго считавшуюся мертвой. Вальтер почувствовал, как напряглись мышцы живота; по спине пробежала трепетная дрожь восхищения.

Стоя в центре старого каменного амбара, одетая только в сандалии, шорты и легкую блузку с распахнутым воротом, Мария всё же ухитрялась передать чувства одинокой молодой японки, которая с такой уверенностью пела о возвращении мужа из-за моря.

Это была Мария — несравненная артистка, использующая всё своё мастерство, чтобы слить воедино непривычные слова и музыку.

Но первые строки были лишь техническим tour de force[21]. Затем музыка Пуччини начала захватывать Марию, сливая воедино артистку и женщину и создавая из них третью сущность.

Вальтер увидел, как Вилли резко повернулся, словно заворожённый Марией. Его руки и дирижерская палочка продолжали двигаться, но не осознанно. Его розовые щеки побледнели, проступили глубокие морщины. Голубые глаза затуманились.

Даже другие члены труппы, казалось, были тронуты выступлением Марии. И все же они не могли долго оставаться с ней эмоционально; они были вынуждены сбивать напряжение, переминаясь с ноги на ногу и смущенно закуривая сигареты.

Оркестр играл как загипнотизированный, проходя такт за тактом с такой интенсивностью, которую, казалось, невозможно было поддерживать.

В какой-то момент, ближе к концу арии, показалось, что Мария не сможет закончить. Она покачнулась, крепко уцепившись за микрофон, чтобы не упасть. Вальтер шагнул вперед, чтобы подхватить ее, но она пришла в себя, черпая силу в каком-то внутреннем источнике, чтобы закончить:

… Всё это будет, я тебе клянусь!

Ты страх напрасный брось…

Он придет, я знаю!

Закончив, Мария буквально отпрянула от микрофона. Её губы дрожали, а глаза были широко распахнуты, как у женщины, находящейся в состоянии шока. Почти бегом она выскочила из амбара, на мгновение замерла в растерянности под ярким солнечным светом, а затем бросилась прочь по тропинке к гостинице.

До позднего вечера Мария никого не хотела видеть. Потом она согласилась ненадолго встретиться с Вилли.

Когда старый маэстро вышел из ее комнаты, он выглядел глубоко встревоженным.

— Я не знаю… — сказал он Вальтеру, качая головой. — Не знаю, что это с ней сделало.

— Что она сказала?

— Сейчас она говорит, что больше никогда не будет петь. Сегодня вечером она уезжает домой в Италию.

— Мы можем что-то сделать?

— Похоже, мы уже сделали больше, чем следовало. Смешивать две культуры в одном артисте — опасная затея!

До этого момента Вальтер намеренно избегал принятия каких-либо решений, касающихся Марии. Она была для него постоянным и увлекательным испытанием, особенно после событий на Таити, но дальше этого он не позволял заходить своим мыслям. Теперь же на нем лежала ответственность, от которой он не мог уклониться. Он видел, как двойственная личность Марии раскололась под натиском музыки Пуччини. Как теперь собрать воедино все осколки? Должен ли он просто стоять и смотреть? Или ему стоит попытаться помочь? И если он сможет ей помочь, чем все это закончится? Пропасть между двумя культурами может быть шире, чем математически рассчитанное расстояние между двумя галактиками, и преодолеть ее не под силу даже плотской близости.

Вопреки совету Вилли, Вальтер, положившись на волю случая, решил сесть на тот же стратоплан, что и Мария.

Но телефонный звонок из Юнипорта резко изменил его планы. Звонил их связной из подполья, он сообщил Вилли, что сегодня вечером состоится заседание «Совета директоров». Если Вальтер хочет присутствовать, ему нужно сесть на ближайший стратоплан до Юнипорта. На станции его встретят.

Юнипорт или Италия? Вилли вмешался, чтобы облегчить принятие решения.

— Это ваш единственный шанс попасть в хранилища, — напомнил он. — К тому же Марии следует кое-что обдумать в одиночестве.

Находясь полном смятении, Вальтер сел на ближайший стратоплан до Юнипорта. Когда Северный Уэльс и Англия расплылись в океанской синеве под ним, его не покидало ощущение, что он больше никогда не увидит берегов реки Ди.

Высокий худощавый молодой человек с глазами бесцветными, как вощеная бумага, встретил его на станции Юнипорта и поспешно увлек в вагон монорельса. Вальтер попытался было задать вопрос, но молодой человек остановил его непроницаемым взглядом.

Они четыре раза пересаживались из вагона в вагон и в итоге оказались на грузовом терминале, где их встретил пожилой мужчина и молча указал на один из грузовых вагонов. Внутри Вальтер увидел странное сочетание улыбающихся сервороботов и людей с мрачными лицами, сидящих на пустых упаковочных ящиках. На ящиках уже были этикетки для отправки и последующей пересылки грузов по всей галактике.

После коротких оценивающих взглядов на Вальтера больше никто не обращал внимания. Он сел рядом с одним из сервороботов и постарался как можно спокойнее дожидаться продолжения. Полчаса ничего не происходило. Сервороботы стояли неподвижно, люди курили одну сигарету за другой, пока воздух в вагоне не превратился в едкий серый смог. Почти все люди то и дело нервно переключались с крошечных телевизоров на часы-радио. Один из мужчин достал бутылку, но быстро убрал ее, услышав отрывистое замечание седеющего мужчины с квадратным подбородком, который, судя по всему, был здесь главным.

В шесть часов, без какого то ни было предупреждения, вагон слегка завибрировал и тронулся. Сервороботы настороженно распрямились, люди затушили сигареты. Выглянув в одно из маленьких окон, Вальтер увидел, что сумерки сменяются ночью.

Было уже совсем темно, когда вагон остановился у погрузочной платформы позади стально-серого здания, возвышавшегося над культурными хранилищами Юнипорта. Серворобот-охранник шагнул вперед с угрожающим видом.

Повинуясь жесту главаря, один из сервороботов, находившихся в вагоне, вышел на платформу и предъявил перфорированную накладную. Пока охранник вставлял документ в табулятор, другой серворобот подошел ближе и легонько коснулся его. Охранник замер, словно получив сильный удар током. Раздался звук, похожий на рёв двигателя гоночного автомобиля, внезапно переключенного на пониженную передачу. Затем щелчок — и тишина. У серворобота-охранника подломились колени, и он рухнул на платформу.

Еще один сигнал главаря — и из вагона высыпали люди и сервороботы. Они перебежали платформу, скрывшись в тени здания. Здесь двое мужчин, которых Вальтер счёл экспертами, привезёнными на Землю специально для этой работы, очертили вокруг двери круг прибором, напоминавшим маленькую камеру. Очевидно, это было нужно для того, чтобы отключить систему сигнализации, — потому что почти сразу они расслабились и принялись открывать дверь, наплевав на осторожность.

Двигаясь гуськом и освещая себе путь мощными фонариками, они точно так же прошли через ряд внутренних дверей к лифту, ведущему вниз, в хранилища. Серворобот привел его в действие, и они начали спускаться. На каждом уровне главарь выходил из лифта, чтобы осмотреться. На шестом уровне он кивнул, и они последовали за ним в хранилище.

Это было книгохранилище. Ярус за ярусом, книжные стеллажи тянулись во всех направлениях, насколько мог достать луч фонаря.

Сделав знак Вальтеру следовать за ним, главарь взял кусок мела и начал помечать группы книг. Подпольщики подогнали библиотечные тележки для сервороботов, которые тут же принялись споро загружать их и отвозить обратно к лифту.

Вальтер вскоре опередил главаря и начал сам помечать книги. Они стартовали с секций на букву «М». С растущим азартом Вальтер отмечал мелом: Макиавелли, Манн, Маркем, Мейсфилд, Моэм, Мопассан, Мелвилл, Миллей, Мольер…

Перебравшись на следующий ярус, он промчался сквозь ряды стеллажей, помечая труды Нейтана и Ньютона, О’Нила… Овидия… Затем перешел к Паркеру, Пейтеру, Пипсу, Платону, По… Расину… Руссо… Сэндбергу… Сантаяне…

Какой поразительный улов! Шедевры всех времен будут переправлены по космосу из одной звездной системы в другую, пока наконец не достигнут его родины, где они будут храниться и множиться миллионократно, из поколения в поколение, сквозь грядущие тысячелетия вселенского времени.