Хозяйка дома вышла в центр комнаты, подняла руку и объявила:

— Теперь все в сборе. Пожалуйста, Лорн, начинайте.

В комнате мгновенно воцарилась тишина. Худощавый человечек с гордостью начал на старом английском:

— «Дон Сервантес в замке…»

Он читал мучительно медленно и спотыкался на произношении многих слов. Люди в комнате слушали его с таким напряжением, с такой полной сосредоточенностью, что казалось — они скорее читают по его губам, чем воспринимают речь на слух. Часто ему приходилось переводить отдельные слова или фразы на новый язык, и тогда все кивали в знак понимания и облегчения.

Ярко-голубые глаза Вилли сияли сильнее прежнего. Он беспрестанно ерошил пальцами свою редкую щетку седых волос. Пожилая женщина, сидевшая на диване рядом с Дайджестером, так сильно покраснела и так часто дышала, что Вальтер всерьез испугался, не случится ли у неё удар. Даже невозмутимый кардиохирург явно поддался силе момента: его длинные, тонкие пальцы были судорожно сцеплены, а нижняя губа то и дело скользила по краю седеющих усов.

Казалось, Мария была единственной в зале, кого чтение не тронуло. Лишь слегка поджатые губы нарушали тщательно выверенную картину полного спокойствия.

Вскоре Вальтер и сам погрузился в царившее в комнате лихорадочное возбуждение и перестал следить за реакциями других. Слово за словом, предложение за предложением Дайджестер вел их вслед за доном Сервантесом.

Чтение, со всеми его многочисленными паузами для перевода, заняло почти два часа. Когда оно окончилось, все были истощены и эмоционально, и физически. Маленький Дайджестер был так бледен, что казался больным; его высокий лоб был усеян каплями пота.

Вальтер глубоко вздохнул, с неохотой возвращаясь к действительности.

Вилли тихо спросил:

— Что вы думаете о нашем интеллектуальном подполье?

Из-за поднявшейся довольно истерической болтовни, отвечать не было смысла. Мария, бросив на Вилли укоризненный взгляд, направилась через всю комнату к хозяйке дома. Вилли раскурил одну из своих сигар и склонился к Вальтеру. В его озорных голубых глазах заплясали искры веселья.

— Вы выглядите еще более измотанным, чем дон Сервантес! — усмехнулся он.

Контраст между этим вечером и бесконечными разочарованиями прожитого дня был столь велик, что Вальтеру было трудно подобрать слова благодарности.

— Я даже не знаю, как мне вас благодарить… — начал он.

— И не пытайтесь, — перебил его Вилли. — Возможно, у меня были свои коварные причины пригласить вас сюда.

Он взглянул на Марию, которая изо всех сил старалась вести светскую беседу с хозяйкой дома.

— Боюсь, наша юная дива не является страстной поклонницей «Дон Кихота» в его первозданном виде.

Вальтеру хотелось задать много вопросов о Марии, но вместо этого он тактично спросил:

— Как часто собирается эта компания?

— Всякий раз, когда есть что обсудить: главу из книги, копию старинной картины, запись. Всё зависит от того, что удастся раздобыть нашим немногим друзьям-Дайджестерам… А им приходится несладко, уж поверьте.

— Им сложно выносить что‑либо из хранилищ?

— Сложно… и опасно, — мрачно ответил Вилли.

— Но почему?..

— По причинам, звучащим — официально, по крайней мере, — вполне логично. Культура, основанная на краткости, не может поощрять собственное разрушение руками своих же служащих! Подумайте, что может произойти: чтобы оценить полноценное произведение искусства, какой бы формы оно ни было, требуется время! Но если люди будут слишком долго задерживаться в опере, это негативно скажется на традиционном театре и телеиндустрии! Если они будут слишком долго рассматривать картину, то не купят газеты! Если они станут зачитываться старомодной прессой, пострадают журналы-дайджесты, популярные пластинки, минутные фильмы, спортивные зрелища — словом, тысячи и одна форма массового досуга, предлагаемого публике, — и каждая из них, в свою очередь, потеряет часть своей аудитории.

— Это немыслимо, — запротестовал Вальтер, — Неужели индустрия развлечений может быть достаточно сильной для того, чтобы оказывать такое сильное влияние на культуру! Ведь производственная база земной экономики…

Вилли фыркнул.

— Мальчик мой, труд как таковой всё еще может быть важен на Андромеде, но как он может быть важен здесь, на Земле? Несколько поколений назад автоматизация, овладение атомом и энергией солнца — всё это вкупе со многими другими факторами превратило работу в ничтожную часть человеческого существования! И когда четыре пятых времени бодрствования оказались посвящены досугу, баланс сил неизбежно сместился в сторону поставщиков массовых развлечений. Гигантские монополии, действующие в рамках картеля «Счастливое Время, Лтд.», ухватились за зародившуюся в старой культуре моду на дайджесты и сделали краткость фундаментом нового порядка. Чем короче единица развлечения, тем больше таких единиц можно продать публике за отведенное время отдыха! Чистый бизнес, ничего лишнего, — сухо заключил Вилли.

Вальтер помолчал, пытаясь уложить эту картину в голове. Но в ней не хватало слишком многих элементов.

— А ваши художники и писатели? — потребовал он ответа. — Все ваши творческие люди — неужели им нечего сказать по этому поводу?

— Практически ничего. Видите ли, успешный творец — в какой бы области он ни работал — получает от своей монополии приличные деньги. К тому же, он обучен работать только в новой форме! Я сомневаюсь, что Мария вообще когда-либо видела оригинальную партитуру оперы — не говоря уже о том, чтобы попытаться спеть арию целиком!

Вилли взял бокал вина с подноса, предложенного сервороботом хозяйки. Он жестом предложил Вальтеру присоединиться, но тот покачал головой. Его беспокоил другой вопрос.

— Но зачем монополиям вообще возиться с Дайджестерами и классикой? Почему бы не позволить современным авторам творить сразу в новой форме?

Голос Вилли стал жёстким.

— Потому что, — отрезал он, — на Земле уже больше века нет творцов! Зачем творить, если твое творение лишь отправят в ненасытную пасть Дайджестеров? То, что не востребовано — умирает, как в культуре, так и в человеческом теле! В этом, мой юный друг с Андромеды, и заключается горькая трагедия всего происходящего!

К ним подошла Мария и что-то прошептала Вилли на ухо. Старый продюсер вздохнул и повернулся к Вальтеру.

— Мария хочет уйти. Вы не проводите её обратно в наш отель? Мне нужно ещё кое с кем встретиться…

— Конечно!

Но, несмотря на желание поближе познакомиться с Марией, Вальтер не хотел уходить. Ему так много хотелось спросить, узнать. И где-то глубоко внутри него уже начинала оформляться смелая идея.

Словно прочитав его мысли, Вилли сказал:

— Завтра днём у нас нет выступлений. Приезжайте к нам в отель — поговорим подробнее! А пока… — голубые глаза Вилли снова блеснули, — для молодежи вечер только начинается. Это может оказаться интересно!

Мария не произнесла ни слова, пока они не вышли из дома и не направились через улицу к станции монорельса. Затем она остановилась, глубоко вдохнула холодный воздух и покачала головой.

— Чтздрмвчт! — воскликнула она.

Она улыбнулась, увидев его озадаченное выражение лица, и взяла его под руку. Когда они вошли в станцию, он протянул ей своё «Руководство». Она пролистала страницы, но не смогла найти точного перевода своей фразы. Наконец она выбрала части из трех разных фраз. Сложенные вместе, они гласили: «Какой ужасный вечер!»

Оправившись от первого шока, вызванного ее словами, Вальтер понял, что иного от неё и нельзя было ожидать. Она была продуктом своей культуры, и, судя по всему, это было её первое знакомство с «богемой» Вилли.

Было уже за полночь, когда они сели в монорельс; в вагоне они были одни. Копаясь в сумочке в поисках монеты, Мария указала на маленький экран, вмонтированный в спинку сиденья перед ними. Вальтер предложил ей горсть мелочи. Она опустила одну монету в прорезь рядом с экраном. Появилась комедийная сценка, длившаяся примерно тридцать секунд. Вальтер почти ничего не понял, так как не разобрал диалогов. Но Мария весело смеялась. Морщинки на ее лице, свидетельствующие о внутреннем напряжении, начали разглаживаться. Ее щеки порозовели, а темные глаза заблестели. Это была та самая Мария, которую, как Вальтер чувствовал, он хотел бы узнать по-настоящему

Когда телеэкран погас, Мария тут же опустила еще одну монету в прорезь рядом с небольшой решеткой. Полноценный оркестр взял то, что могло быть первым аккордом симфонии, но всё закончилось прежде, чем Вальтер успел её опознать. Третья монета, брошенная в подлокотник сиденья, выдала маленький двухстраничный журнальчик, состоявший в основном из картинок. На одной из них Вальтер увидел саму Марию в оперном костюме. Она критически осмотрела изображение, после чего бросила журнал в удобный приемник для мусора под сиденьем. Четвертая монета извлекла из стенки вагона игру. Она отдаленно напоминала шахматную доску, за исключением того, что на ней было всего шесть квадратов и две намагниченные фишки. Мария направляла его руку, пока он делал свои два хода. Как только она завершила свой последний ход, доска автоматически сложилась обратно в стенку. Пятая монета вызвала миниатюрную клавиатуру прямо под телеэкраном. Мария коснулась клавиш, извлекая звенящие звуки, похожие на звучание крошечной челесты[18]. Затем клавиатура мгновенно скрылась в своем гнезде.

Мария потянулась за шестой монетой. Вальтер накрыл её руку своей, жестом показывая, что у него и так голова идет кругом. Она рассмеялась, но руку убирать не стала. Спустя мгновение монорельс остановился перед их отелем.

Когда они пересекали вестибюль, Вальтер вопросительно указал в сторону коктейль-бара. Мария улыбнулась и весело кивнула.

Серворобот-официант усадил их за маленький хромированный столик рядом с крошечным танцполом. Мария заказала напитки, и официант вернулся с ними через несколько секунд. По сравнению с огромными кружками и кувшинами, к которым Вальтер привык на Нойштадте, эти бокалы показались ему крошечными. Напиток был довольно пресным на вкус, больше похожим на сладкое вино, чем на виски.

Вместе с напитками серворобот-официант подал счет. Деньги никогда ничего не значили для Вальтера, но он едва не подпрыгнул, когда увидел сумму счета. По любым меркам эти напитки были фантастически дорогими.

Редкие аплодисменты возвестили о возвращении оркестра. Мария протянула руку, приглашая Вальтера. С некоторым опасением он вывел её на танцпол. Она повернулась и оказалась в его объятиях так естественно и внезапно, что у него почти перехватило дыхание. Она танцевала очень близко к нему. Её щека была теплой, а тонкий аромат, исходивший от мочки её уха, был чем-то таким, что ему хотелось бы изучить гораздо подробнее. Но мгновение закончилось, не успев начаться. Музыка оборвалась, дирижер поклонился и увел музыкантов со сцены.

Вернувшись за столик, Вальтер поднял свой бокал, предлагая выпить еще. Мария покачала головой, объяснив:

— Рзршнтлкдннптк.

Раскрыв «Руководство», он расшифровал сказанное ей: «Разрешен только один напиток».

После краткого объяснения Вилли это уже не казалось странным: ничто так не нарушало непрерывный цикл развлечений, как чрезмерное употребление алкоголя. Пьяный человек — плохой потребитель других видов досуга. Поэтому разрешалось только одна порция спиртного на человека, и за него нужно было заплатить столько, чтобы монополия на продажу алкоголя получала свою долю от общих трат на развлечения. Как сказал бы Вилли — просто бизнес.

Мария коснулась его руки, давая понять, что пора уходить. Вальтер проводил ее до номера на 32-м этаже, и по пути в лифте они посмотрели две музыкальные комедии на платном телевизионном экране лифта.

Перед дверью Мария легко коснулась кончиками пальцев тыльной стороны его ладони и произнесла: «Спсбзпркрснвчр».

Вальтер догадался, что она благодарит его, но по недавно приобретенной привычке всё равно потянулся за «Руководством».

Она рассмеялась, покачала головой и «перевела» свои слова сама: приподнялась на цыпочки и коснулась его губ своими.

Их губы соприкасались так недолго, что Вальтер даже не был уверен, действительно ли это был поцелуй. Он потянулся, чтобы обнять её и окончательно убедиться в этом.

Она ловко увернулась и закрыла за собой дверь.

Множество мыслей мешали Вальтеру выспаться во вторую ночь на Земле, и не все они были о Марии. На самом деле, по мере того как его идея обретала форму, даже аромат её духов и эфемерное, как прикосновение крылышек ночного мотылька, касание её губ временно отошли на второй план.

На следующее утро он с трудом дождался, пока пройдет час после завтрака, и поднялся в номер к Вилли. Вилли вышел к двери в халате, держа в одной руке очки, а в другой — лист с нотами. Он отмахнулся от извинений Вальтера за то, что тот не подождал до полудня.

— Nein… nein! — сказал он. — Я заказал дополнительный кофейник — потому что понимал, что вы не сможете ждать!

Вилли провел Вальтера в гостиную и налил ему кофе.

— Мария уже была здесь, — хмыкнул он. — Заходила… э-э… за нотами и заодно спросила, что мне о тебе известно. Я ответил, что ничего хорошего, но и ничего плохого!

Он откинулся на спинку кресла с довольным вздохом. Его торчащие седые волосы и румяные щеки придавали ему сходство с добродушным старым трактирщиком с полотна Гольбейна[19].

— Ну хорошо, выкладывайте, о чем вы думали всю ночь!

Вальтер напряжённо подался вперёд и пролил немного кофе, ставя чашку на стол.

— Я хотел бы, — выпалил он, — купить копии всего, что вашим друзьям-Дайджестерам когда-либо удавалось тайно вынести из хранилищ!

— Большой заказ, мой юный друг.

— Я заплачу… сколько бы это ни стоило!

— Я бы и сам заплатил, если б мог себе это позволить! Но боюсь, всё не так просто. Взять, к примеру, ту главу из «Дон Кихота», что вы слышали вчера вечером. Представитель Мирового правительства из Англии уже отправил записи Дайджестера тетке в Ливерпуль. Сегодня вечером она прочитает их своим друзьям из «богемы», а завтра они могут оказаться в Буэнос-Айресе или Стамбуле — кто знает?