…туман оползал бесшумно.

А в лагере Двинянина шум.

Требовали показать грамотку, названную Дежневым ложной, грозились звать Лоскута читать. Бугор, Костромин, Васька Щукин, Симанко Головачев, яростный Евсейка Павлов – все пытались понять, кто они? Беглые, как были, или все же простили их? Где та грамотка? Не могли доискаться.

– Наверное, Павлик свел. – Двинянин дерзко играл глазами. – Раз нет нигде грамотки, значит с собой носил.

Казаки, ярясь, грузили на кочики рыбий зуб, чинили мелкое борошнишко.

С костлявого берега дергали из воды рыбу, морозили в ледяных ямах, квасили в специальных запанях. Ночью тревожно вставали над Погычей яркие багрецы, обвисали с неба нежными ризами. Кровавые переливы отражались на первом снегу. Он упал и не хотел таять. А каменный берег прихватило узким молодиком. Чистый, прозрачный лед утром ломался, из тумана беззвучно выплывали другие чистые льды. Оторванные от надежных пристанищ, не знали, наверное, куда плыть, и часами кружились в прибрежных тихих течениях, пока намертво не пристывали к черным кекурам или садились на мель.

Дежнев кутался в кафтан. Прислушивался к шуму за мысом. После стычки с Юшкой осторожничал, зато часто появлялись возле урасы Васька Бугор с Костроминым. Даже ядовитый Евсейка появлялся. Общались, конечно, с Гришкой, Семейке ведь надо глядеть в глаза. А как смотреть, если сами от него отвернулись?

Наедине Дежнев приставал к Лоскуту:

«Ты, Гришка, мне объясни. Я понять не могу. Ты правда видел дикующего на обрыве?»

Гришка вздыхал. Ох, ждет дикующих прикащик Погычи. Наверное, сговорился. Никак не мог понять: почему все в мире стоит на предательстве? Почему пришел и предал Стадухин? Почему Юшко живет тем же? Почему потянуло к предательству Семейку? Неужели нельзя иначе? Сам уже сомневался: видел ли Энканчана? Может, и не было никого в том розоватом снегу близ уединенного зимовья? Может, и на обрыве никого не было?

Но нет, лежал в снегу дикующий! Ноги – к животу, мыши щеки объели. Ни стрел при нем, ни ножа. Охотники так не ходят. И на обрыве был он же, только теперь живой, даже ремень бросил! Ни слова не сказал, но лоб теплый. Так у мертвецов не бывает.

Голова кружилась. А Дежнев подозрительно поджимал губы: ты, мол, Гришка, разберись в своих видениях. Нас на Погыче мало, нам твои видения во вред. Мы все должны видеть четко, все понимать. И подозрительно поджимал губы, будто сам-то чист, будто сам-то не отпустил аманата!

Устав от непонятных мыслей, Лоскут садился на старый пень у костра, подолгу смотрел в сторону невидимых во тьме гор. Журчала невидимая вода, несла невидимые кокоры – разлапистые, черные. Печально кричала северная птица. Нигде ни огня, будто правда край пуст. Потом приходил Бугор. Тоже отчаялся найти правду.

– Сидит Семейка?

– Сидит.

– Домой не хочет?

– Пока вроде не хочет.

– Ну, Бог его наставь. А ты?

– Я что? Я бы пошел. Но где мой дом?

Качал головой: вот как непрост оказался Семейка.

Кто бы ни пришел на новую реку, он каждого пересидит. Наверное, навсегда останется на реке прикащиком. Люди уклоняются от Семейки, устают от его хозяйственности, а потом все равно бегут к нему. Однажды Солдат схватился за нож: ядовитый Евсейка слишком над ним насмешничал. Так Семейка и в этом случае сказал загадочно: «На себя замахиваешься».

Солдату сказал, а не Евсейке.

Именно верному Артюшке сказал, который ничего и не понял, но спрятал нож.

Но зачем Семейка отпустил Чекчоя? Зачем ему понадобился Энканчан? Тоже ведь не простые князцы, хотя и дикуют.

Рассказывали.

Однажды Кивающий напал в сендухе на таньгов.

Отнял у них страшный огненный бой, бросил в реку. Девятерых русских убил, а десятого схватил за руку. «Меня не бойся, – сказал. – Тебя не убью. Вот хочу спросить: много твоих людей готово к битве?» – «Сейчас ни одного не осталось, ты всех убил, – ответил испуганный таньга, у рта мохнатый. – Остались одни старики да подростки». – «Когда твои подростки станут воинами?» – «Года через три… Ну, может, через четыре…» – «Тогда уходи. Отпускаю тебя. Придешь через три года, когда подростки сильными станут».

А в другой раз пришел Кивающий к сердитому коряку.

Сердитый коряк молчал, потом поднял глаза: «Почему молча сидишь? Разве пустым приехал?»

Кивающий покачал головой.

«Хэ! Зачем говорить? Просто крикни родимцам, чтобы принесли лахтаков жирных – двадцать. И связок ремней черных и белых – столько же. Всяких вещей пусть принесут по двадцати».

«А что мне привез?»

«Хэ! Тебе ничего не привез».

«Совсем ничего?»

«Совсем».

«Тогда ничего не дам».

«Хэ! Сам возьму! – засмеялся Кивающий. – А тебя убью».

Сидя в казенке, одноглазый князец много рассказал.

Например, про страшного зверя, жившего на Анюе, рассказал.

Звали страшного – Келилгу. Был тяжелый, ходил с широко раскрытой пастью, а лапы впереди с длинными острыми когтями – как сабельки русских. Однажды пастух пропал. Может, попал в плен к деду сендушному, тот сделал его работником, может, заблудившись, сошел с ума. Пропавшего пошел искать Энканчан, он же Кивающий. Как увидел Келилгу, сразу понял, что это страшный съел охотника. Спасаясь, закричал весело: «Эй, Келилгу, смейся! Эй, Келилгу, будь доволен! Я жирный, ты сейчас меня съешь. Мои олени жирные, ты их съешь».

«Ха-ха-ха!» – довольно засмеялся Келилгу.

Так громко засмеялся, что пасть его раскрылась широко.

Верхняя челюсть коснулась волосатой спины, а нижняя упала на волосатую грудь. Даже остановился страшный, чтобы помочь себе лапами, иначе не мог пасть захлопнуть. Пока это делал, Кивающий отбежал. Но в скором времени страшный снова настиг его.

«Эй, Келилгу, смейся! Я жирный, ты меня сейчас съешь. Мои олени жирные, ты их съешь!»

«Ха-ха-ха!» – довольно засмеялся Келилгу, и его челюсти широко раздвинулись, касаясь волосатых спины и груди. Так широко, что снова пришлось пустить в ход лапы.

Так в преследовании достигли селения.

Ходынцы увидели бегущих, все собрались вместе.

Так много собралось, что число людей определялось цифрой предел знания. Все вместе напали на Келилгу и убили страшного копьями. Правда, и Келилгу убил многих. Энканчана, например, ударил лапой. С тех пор он и стал Кивающий.

Ох, как все непросто, думал Лоскут.

Представлял: нарты, лодки, наконец сани.

Видел мысленно Якуцкий острог, Илимский. Енисейский. Потом – Нарым. Потом Сургут, каменный Тобольск с дивным кремлем, отстроенным пленными шведами. Верхотурье, Соль Камская, Кайгородок, Тотьма. А за Ярославлем уже и никаких вожей не надо… Там – Москва… Там вечный шум на Пожаре.

Вот только зачем туда? Отец зарезан, единственный брат зарыт в сендухе. А царь Алексей Михайлович, он же Тишайший, Соборное уложение подписал. Теперь бегай, не бегай, никаких тебе урочных лет! Попался стрельцам, вернут прежним хозяевам.

Если воли искать, то не с Юшкой. И не на Руси.

Прав, наверное, Семейка – наша река, надо на ней садиться.

Вдруг увидел себя целовальником при Дежневе. А что? Разве не заслужил? Поставлю деревянную избу, отгромлю у коряков какую бабу. У коряцких баб глаза вразлет, взор странен. В избе тепло, багрецы в небе. Тоскливо и сладко воют собаки. Чай пауркен. Воля!

Вот обошел Семейка Необходимый нос.

За этим носом только вода, уже ничего нет, кроме воды и льдов.

Чайка летит в море, но скоро возвращается с испугом. Неужто правда нет дальше уже никакой земли? А если есть, то кто может жить там? Может, чюхчи? Гришка видел одулов – рожи писаные, якутов, кривоногих кереков. Воевал с коряками, дружил с робкими анаулами, с хмурыми ходынскими мужиками, а вот настоящих чюхчей никогда не видел. Говорят, у них зуб рыбий в верхней губе. Считают, красиво. Завидовал Семейке: он первым прошел в Заносье, загадочен.

Вздохнул. Глядел в малый костерчик.

Вдруг в ночи хруст. Крикнул, поднимаясь:

– Кто?

С непонятной усмешкой выступил из тьмы Васька Бугор. Сразу видно, что шел быстро: кафтан на груди распахнут, голос с придыханием:

– В карауле? Двинянина опасаешься? Это правильно.

Из урасы, заслышав голоса, вышел Дежнев.

– Ты, Васька?

– Ну.

– Зачем ходишь ночью?

– Тоже опасаюсь.

– Чего?

Бугор отвел глаза в сторону:

– Шум у нас. Опять большой шум.

– Наверное, коргу делите? Или нашли ложную грамотку?

– Была ли та грамотка?

– Была, Васька.

Ночь. Глухо. В такую ночь, холодную, ясную, предвещающую скорую зиму, все живое спит, набирается сил для будущей зимовки. Зима на Погыче долгая – в пургах, в снежных заметах. Дежнев зевнул в ладошку:

– Чего шум-то?

– Дикующего поймали. Пытать хотят.

– Да зачем?

– Серебра хотят, рухляди мяхкой, знаков золотых. Может, узнают, где какие неизвестные стойбища. Все отберут, полуземлянки разрушат.

– Мало взяли с корги?

– Выходит, мало.

– А дикующий? Он ходынец? Или анаул? – насторожился Дежнев – Если ходынец, его пытай не пытай, он ничего не скажет.

– Этот скажет. Его не спрашивают, он все говорит.

Дежнев тревожно поднял голову:

– Чекчой?

– Он, подлец. Глаз стреляной.

– Где поймали?

– Сам пришел.

– Как сам?

– А пришел, никто его не тянул. Наверное, рядом другие ходят, потому что ведет себя смело.

– Может, не к вам шел?

– А теперь уже все равно.

Дежнев остро взглянул, крикнул:

– Артюшка! Поднимай людей!

– Всем идти? – выглянул из урасы Солдат.

– Нет, пойду я. И Гришка пойдет. А вы сидите и слушайте. Ударит пищаль за мысом, тогда решайте.

Кивнул Лоскуту:

– Идем.

Шли в темноте.

Ноги зарывались в галечник, ломалась под сапогами обсохшая морская трава.

Свет увидели издали. Дров в лагере Двинянина не жалели, не зимовать: костры за мысом поднимались высоко, весело. У крайнего наклонился над котлом зверовидный Фрол. С ним Тюнька Сусик. С ними Анисим Костромин в окладистой бороде. Черпали из котла деревянными ложками. Увидев Дежнева, оглянулись.

Юшка Двинянин сидел на удобном пне, как в хитром кресле. Кафтан распахнут, шапка на коленях, в руках нож с куском мяса, глаза дичат. Князец Чекчой у ног. Сидел на холодном галечнике. А руки для осторожности связаны на животе.

Гришка вдруг остро понял любопытство Чекчоя.

Вот жил непричесанный, ловил в сендухе диких олешков, зверя стрелял, пел долгие песни, собирал на корге богатый зуб, резал из того зуба болванчиков. Потом пришли русские, выстрелили один глаз, посадили в казенку: пусть родимцы несут ясак, вы государю задолжали за многие прошлые годы. А он не знал, что под царем живет, что царю должен. Ко всему, зверь ушел, рыба ушла. Видно, все живое проиграл в тот год дед сендушный. Ничего людям не оставил, кроме гнуса и голода. Когда родимцы, упав от голода, перестали уже шевелиться, увидел Чекчой молодого оленного быка. Тот случайно забрел на стойбище, шевелил ноздрями, пытаясь понять, почему от людей пахнет по-другому, не так, как прежде? Вот повезло Чекчою: убил быка. Сварил густой бульон, стал давать людям по ложке. Целую неделю выздоравливали.

Помаленьку выздоровели.

Чекчой и сейчас, как всегда, вертел черной головой.

Радовался кострам, свету. Даже Двинянин изумленно кивнул:

– Ну, прямо не человек, Семейка. Прямо не князец, а ширкун какой-то.

Остановясь в трех шагах, Дежнев невольно возвысился над Двиняниным. Некоторые казаки, не облизав, ложки побросали. Впервые пришел Дежнев в их лагерь, дивились. Только Юшка, откусив от дымящегося мяса, отвернулся. Этим как бы подчеркнул незначительность Семейки.

– Вернемся в Нижний, всех созову, – видно, продолжал какой-то прерванный появлением Дежнева разговор. – Сядем в круг в уютном дому вдовы десятника Коновалова. Он обширен, все разместятся.

Весело вздохнул:

– Вдова – женщина умелая. Устроит стол богатый. Будет на столе заяц поджаренный в шкварках, голова свиная цельная под чесноком, потрох лебяжий с шафраном, шейка опять же лебяжья, а по шейке тапешки, тапешки – калачики в масле, пряжены ломтями. А для Сусика отдельно – утка верченая, если раньше не пробовал. Опять же, зайцы в рассоле.

Неторопливо поднял голову:

– Семейка? Чего пришел?

– Своего аманата ищу.

С усмешкой откинулся на удобные корни:

– Вот правда, Семейка, почему так? Я как что ни найду на реке, так все твое.

Ухмыльнулся:

– Может, князец и твой, только ты не сумел его сохранить, – значит, потерял на него право.

Весело предложил:

– Купи!

– Кого? Чекчоя?

– Ну да. Почему нет?

Лихо подкрутил усы, продолжая насмешничать:

– Смотри, это не простой ходынец. Это князец полярный. Бляха на нем. Большая, серебряная. Хочешь, продам вместе с бляхой? Только это будет дороже. Зато ты, Семейка, будешь вечерами говорить с иноземцем. Ты ведь любишь с иноземцами говорить, да? Считай, повезло тебе.

Выдохнул изумленно:

– Ну, не князец, а птица короконодо! Тебе он многое расскажет, – кивнул. – Ты ведь тоже горазд болтать. Может, выведет тебя на серебро. Ты торопиться не любишь, может, правда выведет тебя на серебро. На Руси, сам знаешь, с белым металлом плохо – перечеканивают в деньгу гамбургские рейхсталеры.

Сплюнул изумленно:

– Ну правда, купи! Устал я от этого иноземца. Всего два часа прошло, а я уже устал. Я ему слово, а он в ответ пять. Я ему пять, а он в ответ десять. И руками машет. Вот пришлось связать руки.

Весело выдохнул:

– Купи!

– Божье ль то дело, Юшко?

– Да Божье, Божье! – отмахнулся Двинянин.

Ничего не боялся. Видел, что своих больше. Прищурился:

– Ну правда, почему так получается, Семейка? Что ни найду на реке, все почему-то оказывается твоим. И корга – твоя, и зверь, и рыба в реке. И Луна в небе, а теперь аманат. Ты скоро весь край назовешь своим, откажешь государю, а? Не боишься?

Погрозил длинным пальцем:

– Ты закон нарушал, давал железо дикующим.

Презрительно ткнул ногой князца:

– Зачем весь в серебре?

Чекчой охотно повернул круглую голову, моргнул живым глазом. Залопотал певуче, живо, без всякой обиды. Получалось, что вот он связан, а обиды в нем все равно нет.

– Давал тебе Семейка железо?

Чекчой закивал:

– Ножи!

– Слышишь, Семейка? – презрительно прищурился Двинянин. – Государевым указом запрещено давать иноземцам железо.

Но не выдержал:

– Купи!

Гришка стоял за спиной Дежнева.

Незаметно скашивал глаз на зверовидного Фрола.

Думал, держа руку на сабельке: все тут полны сомнениями. Каждое слово тут с некоторых пор кажется обманным. Но ведь все равно, не могут русские поднять руку на русских. Мало ли что вскочил Двинянин, зло притянул Дежнева длинной рукой за отворот кафтана:

– Иноземцам даешь железо!

Потянулся к ножу, болтающемуся на поясе, но дикующий вдруг вскочил, подпрыгнул нелепо. Закружился на тоненьких несвязанных ножках, заклекотал по-своему с большим чувством.

– Он что, с ума съехал?

– Лочил нэдэй, говорит, – вырвался из рук Двинянина Дежнев. – Говорит, что огни горят.

Но Двинянин уже сам повернул голову в сторону невидимых во тьме гор.

И казаки, прихватывая руками шапки, повернулись.

Огни.

Пять…

Десять…

Пятнадцать…

Откуда столько взялось?

Значит, со всех сторон пришли дикующие, понял Лоскут. Значит, сговорился Семейка с Чекчоем, и тот привел ходынцев, чтобы напугать Юшку.

Странные голоса.

Звуки, сглаженные расстоянием.

Двинянин замер, не дотянувшись рукой до ножа.

Бывал в разных местах, знал, как могут пугать дикующие.

А Гришка вспомнил, как хмуро тянул что-то подобное на реке Большой Собачьей загадочный вож Христофор Шохин, потом несчастливо зарезанный писаными рожами. Сам страшный, лицо сдвинуто набок. Ни с того ни с сего вот так начинал мычать, некоторые слова прорывались: «Ымы-шайдэ… Ымы-шайдэ…» Спросишь: «О чем это?» – пожмет плечами: «Не знаю».

Может, правда не знал.

Да и как знать? Не русские, дикующие так поют.

Обнявшись прыгают у костров, всхрапывают, как молодые олешки.

Ганг-ганг…

Пяткой в пятку…

Кли-кли…

Руки вверх…

Ганг-ганг…

Вскидывают руки…

Кли-кли…

Не жалеют высокого огня…

– Неужто коряки?

Дежнев знающе усмехнулся:

– Ходынцы.

Чекчой расслышал, радостно затряс головой:

– Ходынцы!

Радостно пояснил:

– Родимцы пришли!

Стал и дальше объяснять, двигая перед собой связанными руками: вот, мол, пришли родимцы. Крепкие воины! Бьют птицу влет, ловят руками любого зверя. Гусиным шагом идут вокруг высоких костров, взмахивают руками.

Ганг-ганг…

Кли-кли…

Хвастливо заводил под лоб отдельный горячо вспыхивающий глаз.

Ымы-шайдэ-гомэку…

Если, пояснил, захочет, то родимцы зажгут всю гору, так много пришло. Подпрыгивая, сообщил: «За ними другие идут. Ясак несут. Богатые подарки получать буду».

– Ясак? – изумился Двинянин, с тревогой озирая ночные огни, прислушиваясь к каждому звуку. – Кому?

Одноглазый князец радостно объяснил:

– Семейке!

Так же радостно объяснил: у него с Семейкой мир. Ему Семейка раньше делал только хорошее. Для ясности связанными руками указал на Дежнева: вот как Семейку любят. Несут ему ясак. Много задолжали государю за годы, пока не шли русские в сендуху. Теперь будут жить в мире. Теперь у него, у Чекчоя, медные котлы будут, железные колокольчики будут, ножи железные будут.

– У меня, – сказал, – много такого будет!

Гришка Лоскут усмехнулся. Ишь, оторопел Двинянин. Считал, наверное, что сломал прикащика Погычи. Считал, наверное, что, уходя, разворошил осиное гнездо, оставил Дежнева лицом к лицу с разъяренными ходынцами. А они как раз к Дежневу и пришли. И князец Энканчан, наверное, с ними.

Покосился на растерянного Фрола.

Вот тоже мечется по свету, многого не понимает.

Ходит в простой медвежине, способен на странное. Однажды при Лоскуте жестоко упрекнул Ваську Бугра, убившего подраненную куропатку, тихо жившую в полынье. В другой раз в Нижнем заплатил два рубля какому-то промышленному человеку, чтобы тот освободил от наказания понравившуюся Фролу собаку. Вот бродит по свету. Ищет, где лутше. А где такое место? Куда ни глянь, везде обиды.

Окликнул:

– Эй, Фрол!

– Ну? – хмуро посмотрел зверовидный.

– Отец у тебя был?

– А то!

– Звали отца как?

– Егор.

– Старинное имя, хорошее, – одобрил Лоскут. – А сам из каких мест?

– Я с Усолья, – хмуро ответил Фрол.

– Знаю, – согласился Гришка. – Как с Москвы идешь, по правую руку мельница.

– Ну, – растерянно заморгал Фрол. – Мельница.

Ничего не понимая, повел головой, в правом ухе качнулась серьга:

– Ну, точно, мельница. Как идешь с Москвы, так по правую руку.

– А чего сердит? Почему смотришь нехорошо? Ты богатый зуб взял, теперь в Усолье вернешься. Есть семья?

Зверовидный кивнул, насупившись.

– Ну, вот и семья есть. Так чего же ты так?

– Да как я? – совсем уже не понял Фрол.

– Стоишь сердито. Перед тобой прикащик Погычи, а ты сердито стоишь?

Строго указал:

– Освободи аманата!

Фрол, нахохлясь, оглянулся на Тюньку, потом на Двинянина.

Сусик сморгнул, отвел виноватые глаза в сторону. А Двинянин, посчитав мерцающие в ночи огни, кивнул:

– Сделай, Фрол!

Зверовидный, выпростав нож, шагнул к Чекчою.

Князец безбоязненно засмеялся, вытянул перед собой руки. Упала на галечник перерезанная веревка, Чекчой сразу заговорил. Похвалил Дежнева, разминая отекшие руки:

– Кэнмэги толоу… Ингличэбон… Совсем как дикий олень, для всех страшный… Как лэбиэн-чомоджэл, дед – хозяин земли… Прямо как эльогурчэнджэ хайчиэк, дед сендушный… Теперь с тобою пойду… Нас родимцы везде пропустят…

Дежнев кивнул понимающе:

– Вместе пойдем.

– Чай пауркен?

– Конечно.

Подняв голову, долго смотрели в сторону светящихся огнями гор.