Коптил эек.

В углублении камня плавал в нерпичьем расплавленном жире слабый огонек над черною грядкой мха. Артюшка Солдат спал на лавке. Всхрапывал, огонек качало. Вот правда – странно на новой реке. Летом – гнус, морошка на каменных гривах, зимой – пурга, багрецы в небе. Все кажется чужим, даже облака не такие, как над Русью, а Дежнев почему-то радуется. Ну да, пензенцы, говорят, свою ворону узнают даже на краю света, наверное, так и Дежнев узнаёт – мой край.

Поправляя огонек, Гришка прислушивался.

Где-то притаился в ночи обиженный Двинянин, на обрывах жгут огни дикующие, а Семейка так расспрашивает полярного князца, будто никакой опасности нет.

«Вот если морем пойдем, Чекчой? Вот если пойдем в сторону Необходимого мыса? Ходили туда родимцы?»

Одноглазый изумленно моргал:

«Ходили!»

Моргал: он знает.

Родимцы ходили аж до самых коряков, даже до чюхоч.

Там сувои великие, моргал. Глянешь с обрыва – голова кружится, как после зимней болезни. Такие сильные отбивные течения, что хоть как греби, все равно унесет. Камни-поливухи обросли морской зеленой травой.

Дежнев вздыхал.

Выходит, не просто пройти морем.

На Погычу прошли, а обратно не получается. Путь, проторенный посуху Мишкой Стадухиным, оказался как бы проще. Но если не морем, как вывезти скопленные большие богатства? Олешки ведь тянут ровно столько, сколько могут тянуть. Конечно, могут тянуть они и меньше, чем могут, но больше – никогда.

Одноглазый князец жмурил глаза.

– Дикий олешек траву щиплет, гриб, земную губу, ест. Я, – хвастался, – тоже ем, как тот олешек.

Посверкивали на груди бляхи матового серебра. На парке – желтый круг. Радовался, как ребенок: желтый цвет – веселый. Это цвет осенней ондуши. Это цвет лица молодой женщины. Это Солнца свет. Моргал довольно:

– Вы, русские, люди с лодками. Вы, русские, люди с собаками. Баб у вас нет. А наши бабы всё на себе тащат. С припасом идут по сторонним речкам.

Раздвигал пальцы, показывал, как бабы идут по сторонним речкам.

– Всякую еду ищут, одежу ищут. Бывает, ничего не найдут, даже белку не найдут, тогда голод бывает. Тогда рты вваливаются, без мохнатой одежи мерзнем. А потом приходят коряки – рыбу пугают, зверя пугают, хоть совсем умирай. Было даже такое, что приходили чюхчи. Эти совсем сердитые. После чюхчей в сендухе ничего живого не остается.

Было, рассказал, чюхчи преследовали ходынцев.

С одной нарты упал ребенок – совсем маленький. Лежал в снегу, плакал. Некий чюхча услышал плач, повернулся, сказал другому: «Дай посмотреть, кто плачет?» Нашел ребенка, обрадовался: «Вот мальчишка. Вот помощник вырастет». Отвез на стойбище, вырастил, как сына. Назвал мальчика Энканчан.

Однажды устал, так сказал мальчишке: «Я уже стар. Теперь ты в семье главный. Будешь смотреть за стадом. Вот возьми молодую девушку, вырастил для тебя».

Кивающий взял девушку, ушел к стаду, стал жить. Упражнялся в беге, в метании копья, в стрельбе из лука, в ношении тяжестей. Сделался таким легким и быстрым, как самый сильный двухгодовалый бык, потомок дикого оленя. Даже научился прыгать на высоту птичьего полета, хвастливо добавил Чекчой. Но однажды молодые чюхчи сказали друг другу: «Пойдем посмотрим на этого приемыша из вражеского племени». Тайно пришли к стаду. Спрятавшись в кустах, долго смотрели на упражнения. Кивающий так легко размахивал тяжелым копьем, будто лоскутом мокрой оленьей шкуры. Так легко прыгал через широкое озеро, будто птица. Вскрикивал так, что приседали старые олешки. Посмотрев на такое, молодые чюхчи сказали: «Это ужас, что такое. Это надо истребить».

Приехали к приемному отцу Кивающего, сказали: «Через два дня придем сюда большим собранием. Твой приемыш опасен, убьем его».

Так сказав, пошли собирать людей.

А старик дождался Энканчана, сказал:

«Теперь надень чистую одежду. Теперь сухую надень».

«Зачем пачкать? Я лучше мокрую высушу».

«Слушай меня. Делай, как тебе говорю».

Кивающий вошел во внутренний полог, снял рабочую одежду и надел сухую меховую рубаху. Присел удобно в шатре перед входом во внутренний полог, прикрыл рубахой голые колени.

«Теперь послушай, что скажу, – кивнул старик. – Ты этого не знаешь. Ты мне совсем не родной сын. Ты рожден от ходынской женщины. Негова звали твоего отца».

Кивающий грустно опустил голову.

«Но твоя жена не чужая мне, – сказал старик. – Она мне – родная дочь. Я ее для тебя вырастил. Дал тебе дочь в жены и мое имущество дал. Теперь родимцы сердятся, считают тебя опасным, хотят убить. Пожалуй, не сразу попадут тебе в сердце, мучить будут. Лучше сам убью».

Кивающий молча опустил голову.

Старик взял лук, вложил в тетиву острую стрелу, согнул колено и сильно выстрелил. Но в последнее мгновение Кивающий подпрыгнул так, что его голова коснулась внутренней верхушки шатра, а стрела пробила дыру в шатре.

«Ого! – сказал старик. – Ты стал проворный. На близком расстоянии уклонился от стрелы. Только все равно уходи. Ступай к своему народу. Запомни, дорога к ходынцам лежит на закат. Впереди горный хребет, ты увидишь. В зимние дни, когда на земле не видно Солнца, вершина хребта пылает, как золото, вот какой высокий хребет! Там, немного не доходя, стоят шатры твоего народа».

Две ночи и один день жена Кивающего не спала, шила для него одежды и плакала. Так плакала, что, не видя иглы, в кровь исколола пальцы. А на третье утро Кивающий уехал. С собой не взял ни лука, ни копья, только маленький поясной нож из китового уса. Когда в дороге напали на него десять воинов чюхчей, он этим ножичком все равно всех убил и взял полное вооружение: кожаный панцирь, копье и колчан. А потом, когда засинела вдали тень высокого хребта, Кивающий увидел ходынского юношу, который испугался врага и стал убегать. «Это я был!» – хвастливо мигнул Чекчой остальным глазом. Кивающий ехал так быстро, что обогнал Чекчоя и схватился рукой за уздечку оленя с правой стороны. Чекчой повернул в другую сторону, но Кивающий обогнал его и снова схватился за уздечку уже с левой стороны. «Ну, если стал для тебя, как дикий олень, убей меня», – согласился Чекчой.

«Скажи прежде, кто ты?»

«Я – Чекчой, сын князца Неговы. Нас было три брата, но одного забрали чюхчи еще ребенком. Неужели ты пришел за другим?»

«Нет, – сказал Кивающий. – Я твой потерянный брат. Меня воспитали чюхчи. Одежда на мне чужая, но тело рождено твоей матерью».

Они поздоровались и перестали бояться друг друга.

«Где ваше стойбище?»

«Недалеко за холмом».

«Сколько шатров?»

«Три шатра. Один – брата, другой – мой, третий – соседа».

«Ну, едем».

«Я первый, – сказал Чекчой. – Поедешь впереди, наши мужчины убьют тебя!»

«Нет, я первый! Иначе ходынские мужчины подумают, что я за тобой гонюсь».

«Нет, я первый! Кто приносит хорошие новости, тот должен впереди ехать!»

Так поехали вместе. Гнали так быстро, что задние олени все время напирали на передних. Когда подъехали к стойбищу, люди закричали: «Хэ! Чюхча преследуют ходынского человека!» Появились мужчины с луками, и на Кивающего посыпались острые стрелы. Их летело сразу так много, что снежная пыль взлетала с земли, как от поземки. Но когда снежное облако осело, люди снова увидели Кивающего. Он стоял среди них и весело очищал от снега одежду.

Щурясь на слабый свет, Чекчой моргал единственным глазом:

«У ходынцев много врагов».

Хватал Дежнева за руку:

«Железное имеешь. Защити!»

Дежнев кивнул: защитит. Даже малая война – большое разорение для казны.

Кивнул: прикащик Погычи ни русским, ни ходынцам, ни сердитым чюхчам не позволит воевать.

От таких слов единственный глаз Чекчоя загорелся горячим любопытством к жизни. Вот злой дух, рассказал. Живет на облаках в окружении других злых духов, страстно низвергает вниз молнии и громы. Радуга – это узор на плаще злого духа. Иногда спускается с облаков на землю и ездит в санях по снегу на куропатках. Хоть очень злой дух, но так повелось, что каждый, кто увидит след его быстрых саней, запряженных куропатками, непременно найдет счастье. Этот особенный след: заструги, рябь, возникающая после бури. Сам злой дух и поднимает бурю, когда ездит.

– Часто такое видел? – наклонил голову Дежнев.

– Часто.

– Много счастья имел?

– Много.

Гришка, слушая такое, дивился.

Всю жизнь живет князец внутри природы, перехитрит любого зверя, любую рыбу и птицу, а радуется – чисто ребенок. Рассуждает про многое, объясняет причину вещей, проникает в язык рыб, и птиц, и каждого зверя, а при этом не хочет искать, где среди людей настоящая правда, а где такой правды нет. Все в мире принимает за правду, мир считает плоской сендухой. Горы, например, думает, есть только на краю сендухи. Правда, думает, есть еще особенный подземный мир, в котором собираются духи умерших. Когда у нас лето, там зима. И наоборот. Кто бедным попадет под землю, тот станет богатым, а кто был богатым, наоборот.

Дивясь, вспоминал уединенное зимовье.

Мороз. Свист в ночи. Потом Энканчан. На лбу иней…

– Где брат твой?

Князец не отвечал. Кося одиноким глазом, трогал подвижными руками предметы странные для него и прельстительные: круглую бронзовую пуговицу на кафтане, ременную пряжку, целиком выполненную из железа, тяжелый нож железный, с рукоятью, залитой оловом.

Рассказывал.

Убил брат лося, рассказал.

А сестра не послушалась предостережения старших и прибежала на место, где лежал поверженный зверь. Вздыхая, начала сметать с лося запорошивший его снежок. Так, сметавши снежок, глаза лосю открыла. Стала смотреть в черноту глаз. «Когда старший брат догнал лося, на сердце у зверя, наверное, худо сделалось, – подумала. – Наверное, плакать стал. Наверное, подумал: умру сейчас». Так пожалела зверя, а после этого всякая охота в сендухе кончилась. Самые лучшие охотники не могли добыть ни олешка, ни птицы. Начался большой голод. Призвали шамана.

«Пищи нет, тощими стали. Почему так?»

Шаман кости умерших над очагом качал. Шаман на кости над огнем смотрел.

«Одна девушка нарушила запрет, – сказал. – В глаза убитого лося долго смотрела».

Старшие спросили: «Что с этим сделаем?»

Шаман ответил: «Ну, убейте».

Убили девушку.

Снова пошла охота.

– Где брат твой, Чекчой?

Гришкин вопрос князцу не нравился. Отворачивался, отводил от Гришки видящий глаз.

– Почему зимой видел брата мертвым, а осенью он опять живой?

Чекчой испуганно отводил глаз. Один охотник решил перекочевать, рассказал. Позвал жену: «Разожги большой костер, а я шатер разберу, подготовлю к перекочевке».

Так сделали. От костра дым пошел.

Такой густой, что охотник и жена прямо по дыму полезли вверх.

Очень высоко поднялись. Так высоко, что земля невидимой стала. «Если даже очень сильно захочешь вернуться, – сказал охотник, – все равно не оглядывайся».

А жена оглянулась, ей грустно стало.

Оглянулась и упала на землю.

– Чекчой, я брата твоего видел по-разному. Почему?

Князец испуганно отворачивался. Давно было, рассказал, отворачиваясь. Когда земля была молодая. Тогда беременные женщины в ожидании родов смотрели на ясную Луну и ждали ответа, когда у них наступят роды. Один шаман вызвался сам пойти к Луне, чтобы узнать о точных сроках родов и принести женщинам хорошие вести.

Ушел. Женщины ждут, не могут дождаться.

Потом видят: шаман светлой тенью подошел к Луне, а она от него убегает. Наверное, спешит к матери за ответом. А ответ такой: «Здесь шаману ходить нельзя. Хоть и шаман, все равно человек. Нельзя здесь ходить шаману». И еще добавила: «Но раз пришел, ладно. Пусть живет. Будет твоим мужем».

Теперь видно, как шаман крепко прижимается к Луне.

Если ночью смотреть на ясную Луну, все хорошо видно.

– Это Кивающий зажег огни? – не отставал Гришка.

Чекчой отворачивался. Косил испуганным глазом. Не хотел говорить про брата. Ведь правда, как странно: то как бы умрет этот Энканчан, то как бы снова встанет из мертвых.

Эек коптит. Слабый огонек ползает по грядке мхов.

– Я сам видел, – твердил Лоскут. – Твой брат мертвый лежал. Мыши щеки объели.

Чекчой отворачивался. Говорил свое, чтобы не слышать Гришку. Вот Кивающий был. Из лука метко стрелял. Так забавлялся стрельбой, что ночью не спал. Старик чюхча, приемный отец, скажет: «Вон растет былинка. Попади в нее». Подаст специальную костяную стрелу. Кивающий натянет лук, выстрелит и разрежет былинку пополам.

Однажды встретили в сендухе врага – сердитого таньга, у рта мохнатого.

«Жалко, что ты ребенок», – сказал Кивающему старик.

«А что из того?»

«Не сможешь помочь мне».

«Я помогу».

«А мать что на это скажет?»

«Она хорошо скажет».

«Тогда садись поодаль, а я начну сражаться с таньга на копьях. Если устану, пустишь стрелу. Если устану, особенным образом посмотрю на тебя. Тогда старайся попасть в сердитого».

Сказав так, старик вступил в битву с таньга.

Долго бился. Сильно устал. Стал отходить к месту, где сидел Кивающий. Особенным образом посмотрел на мальчика. Тогда Кивающий вскочил и одной стрелой убил таньга.

– Где брат твой?

Чекчой отводил глаза.

– Нахомиани! Террак!

Из невнятных объяснений так поняли, что теперь вслух о Кивающем говорить нельзя. Не Кивающий он теперь, не Энканчан, не брат, даже не человек, – террак он! Как бы особое волшебство земли. Бегает по сендухе, длинные волосы развеваются. Увидит какого человека, страшно свистнет, чтобы напугать. Потом пускает стрелы. Имеет такую привычку стрелять без перерыва. Окончив запас стрел – убегает. А называть его вслух нельзя.

Дежнев и Гришка переглянулись.

Не сразу, исподволь, отвлекая Чекчоя на прельстительные для него вещи, разговорили, выпытали странное. Так поняли, что террак – это плохой человек. То есть раньше был человеком. Был раньше хороший человек, а стал плохой. Жил раньше с людьми, теперь изгнан. Бегает босой по сендухе, громко свистит. Сядет на ледяном бугре, смотрит издали на человеческую урасу, принюхивается. Страстно думает про себя: что бы плохого сделать людям? Захочет, жирную рыбу тайно унесет с коптильни. А захочет, целиком обдерет молодого олешка, шкуру снимет, как мы снимаем шкуру с зайца. На себя напялит, в ней бегает, пока шкура не засохнет.

Было, испуганно объяснил Чекчой, князец Кеута поставил урасу на уединенной речке. Ночью проснулся от шума. Понял, в урасу летят камни. Вышел, погрозил копьем, отпугнул террака. Террак ведь живет один. Прячется от людей на гиблых болотах, по извилистым берегам рек, в уединенных пещерах. А то роет длинный подземный ход, как червь. И даже имеет для себя особенные каменные избушки. Хоспохахи, их так называют. Живет совсем один и помирает безвестно.

– Это как – безвестно? – спросил Лоскут.

Чекчой испуганно отмахнулся:

– Нхомиани! Нельзя вслух.

– А может, не Энканчана видел? – Лоскут пытал Чекчоя, а Дежнев Лоскута. – Может, не Кивающий лежал в том розоватом снегу? Дикующие князцы сильно похожи друг на друга. Так Господь придумал.

– А кафтан? – рассердился Гришка. – Когда был ранен князец, в уединенное зимовье принесли Энканчана в том самом кафтане. Я каждую подпалину запомнил.

Сердито переспросил одноглазого:

– Как это – безвестно помирает?

Чекчой испуганно оглянулся.

Террак сам по себе бегает по сендухе. Бос, одет плохо.

Один ходынский мужик встретил террака. Перекочевывал на новое место, остановился ночевать на берегу реки, утром вышел проведать олешков, а самого крупного нет. Пошел искать, наткнулся на террака. Увидев мужика, террак рассердился, разорвал украденного оленя напополам. А мужик тоже рассердился и выпустил стрелу в один глаз террака. А потом в остальной глаз. Террак с криком подпрыгнул. Потом упал и безмолвно указал ходынскому мужику на свое горло. Мужик пожалел умирающего и ножом террака перерезал ему горло. Кровь хлынула, залила пространство на несколько шагов вперед. А в скором времени тот ходынский мужик сошел с ума и умер.

– Как можно босым жить в ледяной пустыне?

Давая время прийти в себя, показывали испуганному князцу железный нож или звонкий колокольчик, сыпали на ладонь одекуй – синее.

Чекчой восхищенно жмурился.

Эек слабо освещал желтые лица и желтый круг на груди Чекчоя.

Набираясь смелости, князец объяснял: «Умирает безвестно».

Объяснял: «Люди разно умирают. Одни от кашля, другие от родов, третьи от воспаления, другие от тяжелых ран. А террак – безвестно».

– Как так? – допытывались.

Чекчой закатывал одинокий глаз:

– Нахомиани! Нельзя говорить вслух! Дед сендушный обидится. Спрячет в омутах рыбу, отгонит зверя. Нашлет мор, голод, пургу.

Но поняли.

Вот жил человек, поняли.

Бил копьем сендушного зверя.

Кочевал, ставил по берегам рек ровдужные урасы, строил полуземлянки. Однажды рыбачил, со льдины скользнув, выпал в воду. А выпал в воду – утонуть надо. Спасаться нельзя, возвращаться к людям нельзя. Если выпал в воду, настоящий мужчина уже не вернется, не должен. Такой закон. Человек не рыба, ему плавать не разрешается. Выпавшему в воду человеку копье в помощь не протянут и веревку не бросят. А если выплывет такой человек, то он уже не человек, а террак. Ему еды не дадут, к стойбищу не подпустят.

Ставшие ветром!

– Да как это так ставшие ветром? – не верил Гришка. – У меня жирных чиров унесли из уединенного зимовья. Я свист слышал, видел непонятное. Упади ты в воду, Чекчой, неужто кто не протянул бы тебе копье?

Укорил:

– Дикуете.

Князец согласился:

– Дикуем.

Лицо плоское, в пепельных морщинах. Сильные руки порезаны чужими ножами. Соглашался с Гришкой: дикуем. Но в розоватом снегу, отворачивался, никак не мог лежать Энканчан! Настоящий Кивающий сильно сердит на русских. Он кругами ходит вокруг острожка.

А в розоватом снегу за уединенным зимовьем лежал террак.

Вот жил ходынский мужик, объяснил. Вот упал в открытую воду – в полынью, а может, в прорубь. Долго барахтался в черной, как ночь, ледяной воде, холодной и острой, как зимние звезды. Наверное, кричал, сорвал голос, но не утонул, спасся. Нерадостный выкарабкался на твердый лед. Домой пришел – одежда заледенела. Вместо слов свистнул громко. Жена испугалась, такого не приняла. И другие люди отгоняли от живых стойбищ.

– А кафтан?

– Террак мог украсть!

Сильно мерз, объяснил, тайком мог унести кафтан из урасы Энканчана.

– Я, может, спрошу, – испуганно обещал Чекчой. – Узнаю, терялся ли тот кафтан?

Прикладывал палец к плоским губам:

– Нахомиани!

Дежнев странно взглядывал.

Как, Лоскут, ты мог ошибиться?

Успокаивал Чекчоя: не хочешь, не говори про террака.

Раз не хочешь, мы тоже не будем говорить о таком вслух.

Для успокоения уводил разговор в сторону. Вот, слышал, живут в сторону полудня коряки незамиренные. А кочуют по сендухе или ставят долговременные избушки? А еще народец каэргэлэт – это чюхчи? А анкаль? Тоже чюхчи? Как пройти к таким? Как выбрать удобный путь?

Забывая испуг, одноглазый надувался важностью.

Он многое знает, объяснял. А чего не знает, то знает отец.

Некоторые ходынские мужики, объяснял, ходили на полдень, но там плохо жить. Там духи совсем глупые. Они столько понаделали гор, что ходить трудно. А когда подземная собака такого глупого духа отряхает с себя снег, вся земля трясется, со склонов катятся камни, совсем неудобно жить. А другие горы извергают из себя дым и огонь, – наверное, духи варят пищу. Зато если идти на полночь, объяснял, там нет других гор, кроме ледяных. Только чюхчи и морской зверь. Усатый морский зверь сердито ревет, ему не нравится жить в холоде. И чюхчи там как бешеные, на всех кидаются, убить могут.

Дежнев кивал:

– Запоминай, Грегорий.

И взглядывал на Лоскута так, будто ему путь предстоял.

Вздыхал. Вот говорят, будто пуста Сибирь. А в ней, смотри, сколько народов! Загибал пальцы. Коряки, кереки. Кочующие одулы. Эвенки, эвены, всякие якуты. Сидячие чюхчи, кочующие чюхчи. Робкие анаулы, ходынцы, чюванские мужики. Незаметные алаи, отдаленные омоки, злые янгинцы. Шоромбойские мужики, с которыми лучше не встречаться. Просто тунгусы и когимэ с ними. Вздыхал: с такими многими народами при правильном деле сытно жить можно. Со значением кивал в сторону Чекчоя: видишь, Гришка? Половины глаз нет, руки изранены, а весело живет, зажигает человека на живое!

– Вот сядем на Погыче, придут сюда другие русские. Замирим чюхоч и диких коряков, подведем под шерть. Вечный мир будет?

Чекчой кивал:

– Будет!

А Дежнев не скрывал забот. Ему трудно, он – государев прикащик. Никиту Семенова тоже крикнули прикащиком, но Никита хитер, как носатый зверь шахалэ. Он не хочет заниматься прикащьичьими делами. Он свободные дни проводит в лесах, его зверь волнует.

Жаловался:

– Все заботы на мне.

Радовал Чекчоя будущими подарками:

– Вот русские придут, станем тесто творить, хлеб печь.

Усмехался:

– Ел хлеб?

– Ну, нет, – загорался Чекчой.

Дежнев жмурился:

– Вкусно.

– Ну, как вкусно? Как юкола?

– Вкусней.

– Как гусь квашеный?

– Вкусней.

– Как рыба строганая? Как чир жирный?

– Да нет, Чекчой. Хлеб вкусней. Ты с нами дружи, все попробуешь.

И вновь спрашивал ненасытно.

А за краем сендухи, далеко на восходе, какие есть люди, какой род?

Далеко они? Многочисленны? Какой у них бой? Сколько ходу судового до них? Где серебро берут на большие бляхи? И куда дальние реки устьем впадают? Сядем на Погыче, вздыхал, выпишу из Тобольска умных рудознатцев, помясов. Заведу строгих целовальников. С каждого отдельного человека польза пойдет в казну. С каждого начнем брать пошлину. Десятинную – соболями, рыжими лисами, перекупную – серебром. И поголовную начнем брать, и записную. Вздыхал, без строгих целовальников не обойтись.

– Юшка подл, – сердился. – Юшка где услышит крик боли, так туда и бежит. Вот Мишка Стадухин огненным боем погромил ходынцев, Двинянин тут же прибежал на крик боли. Вот решил, что я слаб, что меня можно грабить, опять сразу прибежал. Не доходит до него, что с дикующими дружу. Ты вот, Чекчой, по моей просьбе зажег огни на горе, спасибо. Теперь Юшко испугался. Он уйдет тихо, поджав хвост. Теперь он испугается и уйдет, не нападая на меня. А тебе, Чекчой, вечный мир будет. Тебе богатые подарки будут. И кто бы ни пришел в сендуху, теперь я сам буду стоять между русскими и ходынцами.

Странно у нас, у людей, забывался Гришка.

Вот зверовидный Фрол. Живет, пряча под шапку рваное ухо. Попался в неправом деле. Вели от ворот большого города до главного рынка, там жгли бичом из воловьих жил. Подьячий аккуратно считал удары, а Тюнька Сусик, перепуганный до смерти, в городской толпе хватался за бока, боялся – друга запорют.

Много в мире обид.

Евсейка Павлов сердцем ожесточился.

В Якуцком остроге Евсейка не понравился воеводе – выпороли. После того Евсейка по делу и не по делу стал называть воеводу козлищем. Как увидит, так назовет. Как произнесут знакомое имя воеводы, опять назовет. Так ненароком дожил до бунта.

И Никита Семенов не прост. На Погычу спустился с Семеном Моторой. Прикащичьих прав никогда не хотел, это крикнули его для пущей справедливости. А Никита с той поры совсем забыл про острожек. Мечтает построить большой коч и уйти в Якуцк морем.

И десятник Васька Бугор.

И опытный торговый человек Щукин.

И якуцкие казаки Терешка Микитин и Фома Пермяк. И промышленный человек Томилко Елфимов. И веселый Васька Марков, ставший кормщиком и сразу же унесенный в море. Кого ни ткни, у каждого за спиной жесточь, несправедливость. А так, люди как люди. Фрол хотя зверовиден и ходит в медвежине, а всем известно: когда случилось на зимней Яне выводить из голых лесов заголодавших одулов, ел вместе с ними ременную упряжь. Когда одулы стали нехорошо, не по-товарищески посматривать друг на друга, все равно вел. Сам умирал, но вывел к становищам.

Или Евсейка. Этот на каждого кричит поносно.

Ему не в труд крикнуть слово и дело государево. Он любого, не раздумывая, крикнет козлищем. А все равно было, вынес Лоскута из сендухи. Маленький, злобный, скрипел зубами: таскать вас не перетаскать, козлища! – а нес. Дымка морозная, след сбит, дыхание запалено. Злобно скрипел зубами: козлища! – а нес, нес, не бросил хромого, не дал замерзнуть, не скормил северным волкам. На стоянках оттирал снегом руки и ноги. Благодаря Евсейке Лоскут нисколько себя не потерял.

Или Васька Щукин. В Тобольске по горячности бил на городской площади известного пятидесятника Курбата Иванова. Бил, не имея особых обид, просто кураж такой напал. А ведь кто, как не Васька, заботливо выхаживал на Погыче раненых? Поил травами, как настоящий помяс, ласковым голосом уговаривал не умирать, слушаться Бога. А потом так сильно плакал, когда товарищ его Евтюшка Материк, не поверив Ваське, скоро после ран скончался.

И Федот Холмогорец.

И чванливый Мишка Стадухин.

И дерзкий Юшко Двинянин. И Иван Ребров. И убитый ходынцами Мотора.

С одной стороны – отсвет багровый зажженных стойбищ, с другой – земли новые, народы, усиление казны. Мишка Стадухин Ковымой державу расширил. Юшко Двинянин пеше перешел Камень. Дежнев Необходимый нос обошел, видел гибель многих служилых, сам не раз погибал, а поставил на Погыче острог, открыл богатую коргу. Гераська Анкудинов, пусть жиган, но тянулся за государевым прикащиком, а кое-где обгонял его.

Жить в мире.

Тогда сам мир желт.

Как солнечный круг. Как осенняя ондуша. Как лицо молодой женщины.

При долине куст калиновый стоял…

Очнулся.

Дежнев разводил руками:

– Вот людей мало. Мне бы людей.

Сам того не ожидая, Лоскут высказался:

– Ну, если и мало, Семейка, зато верные.

И выдал глубоко скрываемое, желаемое всей душой:

– Ставь меня целовальником!

Сладко зажглось в сердце. Вдруг представил: над рекой – многие деревянные избы, дым нежный. А он, Лоскут, ведает исправным поступлением в казну денег. Называют его Грегорий, он вдали от воеводского гнева, при собственном дворе, скоте, при живой бабе. А что? Выпишет с Руси какую девицу. По имени Озноб. Да если даже Кобылой будут звать, что с того?

Насторожился: промолчал Дежнев.

– Не угодил чем?

– Я бы поставил…

– Что ж мешает?

Взглянул остро. Как обжег:

– Много понимаешь про себя.

– Боишься? – изумился Лоскут.

– Уважаю, Гришка. Ты ум имеешь.

– Так чего же плохого в том?

– Да не нужны на Погыче умные.

– Как не нужны? Хочешь, чтоб все были такие, как Артюшка?

Будто услышав свое имя, всхрапнул спящий на лавке Артюшка Солдат. И огонек в эеке покорно качнулся.

– Артюшка, может, и не умен, – ровно сказал Дежнев, – да полностью верен. Он хитростей не строит, особенно не прислушивается. И ничего особенного ни от кого не ждет. Не умные нужны сейчас. Верные.

Взглянул странно:

– Ты тоже верен. Но по-другому, совсем по-другому. Ты свое держишь в голове и таким, как Артюшка, никогда не будешь. Ты возвыситься хочешь. Не говоришь, а хочешь. Может, даже сам не догадываешься. Потому и бунтуешь, потому и бегаешь. Вот у Степана Свешникова научился грамоте – а зачем? Не знай ты грамоты, Павлик Заварза в живых ходил бы сейчас.

– Семейка! Он на тебя изветы писал!

– Писать не стрелять. – Дежнев нахмурился. – К тебе Бугор приходит искать совета. К тебе приходил, заметь. А разве ты прикащик? Ядовитый Евсейка всех держит в козлищах, а тоже к тебе идет. Даже князец Энканчан. Если ты видел его мертвым, то кто тогда бросил тебе ремень?

– Тебе, Семейка, служу.

Дежнев покачал головой:

– Где двое возвысились, там настоящей службы нет.

– Как тебя понять? Гонишь? – изумился Лоскут.

– Ну что ты, что ты! – замахал руками Дежнев. – Хочу, как самого умного, послать в Нижний острожек. Пойдешь нартным путем с Васькой Бугром. Ну, возьмете Евсейку. Доставите рыбий зуб.

Чекчой, не понимая Гришкиного изумления, сидел напротив, вертел черной головой, смотрел с отвращением, будто тонул Лоскут в ледяной полынье. Понимал что-то свое. Было видно: такой веселый веревку не бросит.

– Террак?

Дежнев засмеялся:

– Нет у нас такого обычая.

Обернулся к Гришке:

– Вернемся в острожек, начнешь собирать аргиш.

Гришка поднял голову, вывернутые ноздри раздуло гневом:

– Посылай Бугра. Я не пойду.

– Почему так?

– Сам знаешь. На меня государево слово в Якуцке крикнуто.

– Теперь за многими тяжкими службами прощение заслужил.

– Это все слова, Семейка. После Юшкиной ложной грамотки таким словам верить не след.

– Мне верь.

Лоскут усмехнулся:

– Я даже Степану Свешникову не всегда верил.

Упрямо повторил:

– В Нижний не пойду.

– Куда же хочешь?

– Может, в сторону восхода.

Подумав, зло спросил:

– Припас дашь?

– Припас дам.

– Тогда, может, пойду еще дальше. Может, пойду к Большой воде.

– Там коряки незамиренные.

– С коряками сговорюсь.

Упрямо раздул ноздри, смиряя себя:

– К Большой воде двинусь.

– У Большой воды глухо, Гришка. Я Необходимый мыс обошел, правду говорю. Одному там нельзя ходить.

– С Богом везде можно.

Помолчали. Теперь уже Дежнев поправил огонь в эеке:

– Дам тебе двух человек. Пищаль дам. Зелье.

– За пищаль спасибо.

– А я не за просто так, – непонятно усмехнулся Дежнев. – Ты с дороги мне все сообщай, Грегорий. Куда придешь, оттуда и сообщай. Отправится какой иноземец в нашу сторону, пошли с ним весточку. Он найдет. Мне, Грегорий, хочется знать, что лежит далеко в сторону восхода.

Чекчой, не понимая разговора, тревожно отодвинулся от Гришки. Громко всхрапнул и умолк сам по себе Артюшка. Будто подтолкнутый этим, Дежнев снова ровно заговорил.

– Вот ты ходил по сендухе, Гришка. Плавал по новым рекам, хорошо знаешь иноземцев. Видел рожи писаные, якутов, одулов, знал омоков. И верхних, и нижних когимэ знал. Анаулы тебе знакомы. Ты в уединенном острожке дикующего князца ставил на ноги.

– И что?

– А то, что ты до всего доходишь своим умом. Точно тебе говорю: ты возвысишься. Ты любопытен, ни в каком месте скучать не будешь. А попадешь в Нижний, смело зови людей. Хоть куда. За тобой пойдут. Авось, наткнешься на какую свою реку. Службы государевы отпускают любой грех.

Нахмурил брови:

– Я, Гришка, Необходимый нос обошел, богатой коргой казну усилил. Нестерпимого Мишку Стадухина отвадил от баловства. Теперь хочу иноземцев окончательно привести под шерть. Уйдет Двинянин, так и сделаю. А ты свое ищи. У тебя получится. Я не аптах, не волшебник, в чужих головах читать не умею, но чувствую: ты возвысишься. Может, темны мои слова, Гришка, но ты сам дойдешь до их глубины. Сендуха пространна. По ней тысячи людей проходят безвестно. Но самый первый всегда оставляет след.

Сказал:

– Ты, Грегорий, знаешь, какие в сендухе озера. Метнешь острогу, без рыбы не вынешь. Зверь разный, рухлядь мяхкая, зуб рыбий. На Руси говорят, что тиха Сибирь, как могила. Это неправильно говорят. В самый серый день над темным омутом водяной одульский махнет рукой, а то встанет ондушка, желтая, как Солнце, вся в веселой хвое. Дед сендушный босоногий пугнет олешка. Птица вскрикнет. Сердце заходится, сколь в Сибири добра. Говорят, что есть край, где всегда солнце и зелень. Там люди не работают, просто лежат на теплом песке. А нам такого не надо. Я считаю: замирил какую нехитрую землицу – вот и садись на нее, обживай, делай край русским. И не кровью, Грегорий. Не жесточью, а лаской. Вот Мишка, вот Юшка – набежали толпой, но так же толпой и схлынули. А лучшие люди со мной остались. Я не обманываю.

Ухмыльнулся:

– Просто не всегда говорю правду.

Гришка, остывая, кивнул:

– Пойду, наверное, к Большой воде.

И насторожился. В ночи – голоса, шум шагов.

Солдат, всхрапнув, мгновенно проснулся, рука заученно легла на рукоять топора.

– Кто шумит? – крикнул Дежнев.

– Ну, мы это.

– Кто мы?

– Ну, Фрол. Да Тюнька Сусик.

– Зачем шумите?

Боясь обмана, нисколько не веря людям Двинянина, Дежнев рукой оттолкнул дикующего князца Чекчоя вглубь урасы. Вдруг за ним пришли? Вдруг Двинянин пересилил страх перед дикующими? Но зверовидный Фрол, откинув полог урасы, смирно смотрел на свет. Весь хмурый, в медвежине. Шапка в руке, длинные волосы сбиты на сторону – привычно прикрывают резаное ухо.

– Мы совсем пришли.

– Неужто Юшко отпустил?

– Сами пришли.

– Служить хотите?

– Хотим.

– Ну, гнать не стану, – кивнул Дежнев. – А Юшко?

– Аккурат в утро уходит.

– Что-нибудь передал?

Зверовидный Фрол замялся, растерянно оглянулся на Тюньку Сусика.

– Да ты не бойся. Ты прямо говори.

– Ну, передал. Сказал, передайте Семейке: с каждым сочтусь.

– Так и сказал? С каждым?

– Истинно так.

И много позже, бессонными ночами под уединенной северной звездой, видевшей все страсти, пылавшие и все еще пылающие в сендухе, на море и на суше пытался Гришка понять: да кто он такой, этот Семейка? Почему именно он обошел Необходимый нос? Почему так придумал Господь? Почему Семейка не сгиб, как другие многие?

И не мог найти ответа.