1

– …Такая каменная гора может дышать особенным дымом. Совсем большая гора, никто не знает, что в ней может гореть, но, как при оспе, рвет склоны дырами, и наружу извергается жидкий камень, все сжигая на своем пути. Зато трава после этого, когда все погаснет, растет на горе выше человека. В такой траве легко заблудиться, как в лесу. А воды в море так много, что, если плыть в какую сторону, все равно месяцами можно не встретить никакой земли. Правда, на юге могут встать новые острова. А за островами – Апония.

Крестинин перевел дыхание.

Старался говорить коротко, не скучно, но и не торопясь, как научил думный дьяк Кузьма Петрович.

Не торопись, научил Кузьма Петрович. Начни разговор так, чтобы сразу стало ясно, что послан ты был в Камчатку не просто так, а волею покойного государя Петра Алексеевича, и не кому-то там, а именно ей – матушке государыне императрице Анне Иоанновне привез результаты. Государыню не утомляй, но, если учинится удобно, если представится случай удобный, покажи сочиненный тобою чертеж. Даже если матушка государыня и не взглянет на него, все равно действие останется в памяти.

Во-вторых, научил Кузьма Петрович, смотри матушке государыне прямо в глаза, смотри с большой любовью и с большой преданностью, взгляд не отводи, непременно смотри с большой любовью и преданностью. Ни на что не жалуйся, ничем матушку государыню не огорчай, о неприятном, например, о болезнях, не заговаривай, государыня не любит говорить о болезнях, но найди, Ванюша, голубчик, момент – скажи слово в защиту неукротимого маиора Саплина. Скажи матушке императрице, что сильно страдал неукротимый маиор за Отчизну, много сделал для ее возвеличения. А что попал в тюрьму, так это ошибка. Кто сейчас не в тюрьме?

Испугался оговорки. Замахал на Ивана руками: дескать, такое не говори! Что ты! Что ты! Объясни так, замахал руками, что долгое время жил маиор Саплин один среди дикующих, духом оставался тверд, только понемножку от одиночества впал в некоторую усталость, отсюда и ошибки. Добавь, что заслуживает маиор всяческой похвалы.

А в-третьих, научил мудрый думный дьяк, представится случай, упомяни о попе поганом. О том монахе, Ванюша, голубчик, ты должен помнить теперь всечасно, как о самой большой опасности. Хотя схвачен монах благодаря моим многочисленным просьбам, обращенным к графу Андрею Ивановичу, все равно он – твоя погибель. Для него твое и маиора существование – смертельно опасно. Он боится, он сделает все, чтобы оклеветать каждого. Ему нынче терять нечего. Иван Атласов, сын Волотьки, опознал в монахе одного из убивцев своего отца, и якуцкий архимандрит тоже указал на брата Игнатия, как на дерзкого ослушника. Но этого мало, Ванюша, голубчик. Если монаха срочно не расстригут и не повесят, он найдет способ выйти из тюрьмы. Он так создан. С ним такое уже случалось. Наше дело, Ванюша, голубчик, довести монаха до рук господина Ушакова. Уж он-то знает дело. Он даже сумасшедших пытает, даже детей. Он столько сгубил на Руси разных людей, Ванюша, голубчик, что погубить еще двоих, а тем более одного, для него ровно ничего не значит. До тридцати лет господин Ушаков жил в деревне – наверное, оттого и сердит. На четверых братьев Ушаковых был в деревне всего один крестьянин, им-то они и владели на равных правах…

Недовольно пожевал губами: дескать, чего хорошего, жить вчетвером до тридцати лет в деревне да с одним крепостным? Холостяцкий балахон да пара лаптей-семиричков. Ну, ходили, может, с девками по грибы. Сил много, может, переносили девок через лужи. В семисотом году Ушаков явился на царский смотр, где был отмечен и зачислен в Преображенский полк. И вот смотри, Ванюша, голубчик: мало того что господин Ушаков из деревни, через семь лет он был уже капитаном, а теперь матушка государыня сделала его еще и сенатором и генерал-аншефом. Вот как! Сидит в Канцелярии тайных розыскных дел, насквозь видит людей, угадывает самые тайные мысли. Если монах подаст Ушакову намек быстрее, чем мы, не сдобровать будет ни тебе, ни маиору Якову Афанасьичу. Не забыл ведь, наверное, Ванюша, голубчик, чьи бумаги лежали в мешке, когда-то подобранном тобою? Не забыл ведь, чей чертежик представил покойному императору?..

Иван кивнул.

Он не забыл.

Разве можно забыть такое?

2

Затаив дыхание, Крестинин рассматривал императрицу.

Анна Иоанновна удобно сидела в высоком золоченом кресле.

Ее голова и круглое плечо, облеченное мягким шелком, красиво отражались в высоком зеркале, по раме которого вились нагие купидоны. Перед зеркалом стоял туалетный столик нахтиш, другой мебели в кабинете не было. Играя махальцем, ласковым веером из тонкого шелка на костяных пластинках, императрица ласково взглядывала на Крестинина. Полные розоватые ноги покоились на специальной подушке, брошенной перед креслом. Страшная карлица, ревниво косясь на Крестинина, сидела у ног императрицы и нежно поглаживала их круглыми большими ладонями. Из-за неплотно прикрытых двустворчатых высоких дверей доносился негромкий распев. Этот распев нисколько не мешал беседе, но Крестинин втайне дивился: почему рядом поют девки? Даже решил: такое может быть только с высочайшего на то соизволения…

Окно в кабинете было закрыто.

– Вот как сильно надымили из труб, – утомленно, даже с некоторым унынием в голосе пожаловалась императрица страшной карлице.

Та быстро и согласно кивнула:

– А и правда, сильно. А и правда, надымили. А в Москве-то как теперь, матушка? Там еще дымней. И дождей нет, сухо. Вылетит из трубы искра, считай, нет Москвы.

– Молчи, дура, – приказала императрица. – Страсти говоришь!

И повернула набеленное рябоватое лицо к Крестинину:

– Говорите, кавалер, говорите.

– Да, матушка государыня! – взмолился Крестинин. – Не утомил ли я вас?

– Сама знак подам. – Анна Иоанновна милостиво улыбнулась. Кудрявая, несколько обиженная оспой, но удачно прячущая обиду под ровным слоем румян и белил, императрица и в некотором утомлении оставалась величавой. – Кто ваши родители, кавалер? – спросила. – Есть ли у вас братья и сестры?

Простые вопросы, простые ответы.

Ответив на очередной вопрос, Крестинин как бы незаметно, как бы по случаю вновь и вновь переходил к рассказу об островах. Оказывается, клочки земель, разбросанные по самому окраинному восточному морю где-то за пределами всякой видимости, все-таки волновали императрицу.

Или она делала вид.

Граф Андрей Иванович Остерман, вице-канцлер, член Верховного тайного совета, еще при Усатом прозванный оракулом – за хитрость, не раз позволявшую ему провидеть будущее, как собственное, так и врагов и соратников, с осторожностию выглядывал из-за округлого плеча императрицы. Он не думал, что Анна Иоанновна заинтересуется похождениями какого-то мелкого секретного дьяка, пусть и сходившего на край земли, но встречу обещал думному дьяку Кузьме Петровичу Матвееву, которого знал много лет. Многое связывало оракула с Матвеевым, даже страшное. А еще насторожила его беседа императрицы с Иваном Крестининым, он умел чувствовать важное. Если императрица так неожиданно внимательна к простому секретному дьяку, значит что-то у нее на уме, значит наступит скоро некий момент, когда, отбросив напускную любезность, задаст она главный вопрос. И тогда горе, истинное горе секретному дьяку, за которого он сам, вице-канцлер, просил, идя навстречу давней дружбе с Матвеевым. Ох, горе тогда секретному дьяку, если не сможет ответить на главный неизвестный вопрос императрицы…

Время от времени в залу, взвизгивая и ссорясь, врывались шутихи-трещотки, глупые шуты. Пытались шумно бегать по зале, кричали, устраивали кучу-малу. Императрица досадливо махала рукой, и это тоже настораживало умного вице-канцлера.

Прислушиваясь к девкам, чьи голоса негромко, но пробивались сквозь неплотно прикрытые двустворчатые двери кабинета, императрица Анна Иоанновна мягко улыбнулась. Искусственный румянец яростно пылал на дородном, набеленном, более мужском, чем женском, лице. Она внимательно разглядывала Крестинина. Высокий, худой, с лицом довольно приятным, секретный дьяк вдруг напомнил ей герцога курляндского Фридриха Вильгельма, так неожиданно умершего после собственной свадьбы, оставив ее печальной вдовой. Это случилось давно, еще в семьсот одиннадцатом году, да и умер Фридрих Вильгельм от опоя, но почему-то запомнила она Фридриха Вильгельма вот таким – высоким, худым, с лицом довольно приятным, но менее собранным, чем у секретного дьяка. К сожалению, собранность Фридриха Вильгельма вообще не оказалась правдой – герцогу курляндскому ни на что не хватило воли…

Воспоминание, несмотря на давность, оживило императрицу.

Разумеется, она предпочла бы, как когда-то в Митаве, валяться сейчас полунагой на медвежьей шкуре, или, как в той же Митаве, промчаться, как молния, верхом по опушке леса, зная, что никто не посмеет ее обойти, или, как тут, в Москве, прижать к плечу приклад ружья, чтобы громом и дымом насмерть перепугать придворных дам. Но эта боль в спине… Лучше всего, подумала, приятней всего не верхом носиться, не стрелять из ружья, а просто сидеть за столом с другом милым Бироном. С другом милым Бироном говорить можно доверительно, даже печально, даже жалуясь на что-то. Друг милый понятлив, он все поймет. К разговору с другом милым вышла бы в длинном, восточного покроя платье, в голубом или в зеленом, а голову бы по-мещански повязала цветным платком.

Друг милый… Императрица улыбнулась в третий раз.

Теперь граф Андрей Иванович Остерман совсем уверился: императрица не просто так поглядывает на секретного дьяка, она явно готовит какой-то хитрый вопрос. Она любит вот так лукаво заманить человека, как бы явственно выказать ему ласку, как бы увести мягкой улыбкой в мир грез и мечтаний, а затем в одно мгновение обрушить на землю.

Вот о чем может спросить императрица простого секретного дьяка, пусть чем-то и отличившегося?

У вице-канцлера сразу заныли суставы.

Ох, проклятая подагра… Ох, плохо вижу… И слух отказывает…

Мысли были привычны. Сложив руки на груди, вице-канцлер терпеливо и молча стоял за плечом императрицы – совсем партикулярный человек, хорошо знающий, к чему его определила служба. Странные глаза графа Андрея Ивановича какого-то как бы жидкого неопределенного цвета смотрели несколько отсутствующе, даже, может быть, равнодушно, но в душе кипела вечная буря. Вице-канцлер старался не пропустить ни одного слова из тех, которые слышал, но в ушах почему-то все время стояли голоса девок, негромко напевающих за дверями кабинета.

3

– …Совсем простой народ. – Иван слышал свой голос как бы со стороны, он доносился до него почти так же, как голоса девок из-за двери. – Страна Камчатка большая, влажная, а людей немного. Ездят на олешках, впрягая в нарты, плавают на специальных судах – батах. Какой камчадал, ежели заболеет, становится упрям, сразу жить не хочет. Ему не перечат, могут только связать, чтобы не ушел на тот свет раньше, чем нужно. Если сильно болен, уводят в леса, чтоб нашел покой, а то просто не дают никакого пропитания. Он так полежит да и умрет. А если силы есть, ползет к речке, долго сидит на берегу печально, потом вспомнит что-то и бросится в воду. А спасать такого нельзя, спасать такого считается большим грехом. Известно камчадалам, по их нелепым обычаям, что лучшее место на том свете отдается как раз тому, кто умер добровольно, кто другим не мешал. А живут камчадалы в красном пламени северного сияния и часто играют в мяч черепом моржа.

– Да неужто? – красивым голосом спросила императрица.

Крестинин смутился, но граф Андрей Иванович ободряюще кивнул из-за плеча императрицы. Граф уже понял, что Анна Иоанновна действительно плохо слушает секретного дьяка и спрашивает просто так, из вежливости. Он хорошо изучил императрицу – несомненно, она занята сейчас главным и единственным вопросом, она готовится только к вопросу, потому и кивает и ужасается для приличия, чтобы раньше времени никого не напугать.

– …А коли репу посадить на той Камчатке или на ближних островах, то репа вырастает такой, что на пуд четырех, а то и трех реп хватит.

– Да неужто? – еще сильнее удивилась императрица. – А сами камчадалы? Говори, кавалер, какие они?

– Почти как люди, – кивнул Крестинин. – Только сильно обидчивые. Чуть что, сразу идут в мороз, или топятся, или вешаются. Один другого может попросить повесить его или просто заколоть ножом, как олешка. Если оборвется веревка – ругаться будет. Хамшарен! – вот как будет ругаться. А мертвых… – Крестинин перекрестился. – Мертвых, матушка государыня, они бросают собакам. Дескать, те, кого съедят собаки, будут на том свете ездить на особенно хороших упряжках. Им, дескать, местный бог Кутха и жена его Илькхум дадут хороших собак. А ежели все же не захотят какого болящего родимца сразу отпускать на тот свет, ежели сильно его любят, то сразу и не отпускают. Только бьют больно палкой. Пугают, что будут бить еще больней, ежели не станет их слушаться. Больные, правда, часто не слушаются…

Императрица чуть заметно нахмурилась. Зачем он о болезнях? Эта неясная боль в спине…

– А слышали мы, – прервала она Крестинина певуче, – что растет на краю земли куст вроде пустырника. Или вроде какого другого растения. Мы сами его не видели, только пользуемся слухами. Слышали, что есть такой куст на краю земли и отвар из него густ, как чай, и многие болезни такой отвар излечивает. Не привез ли такого, кавалер?

– Прости, матушка государыня, не привез. Такое искать надо отдельно.

– А взялся бы? – что-то странное высветилось в бледных глазах императрицы.

– Да ежели прикажете…

– Не прикажу, – оборвала Крестинина императрица. – Три года в пути да три года в поиске. Не дождусь, кавалер.

4

– …Не знала я до сей поры, что есть в моем царстве такой кавалер, который почти достиг предела земли, – милостиво улыбнулась императрица, оглядывая Крестинина с некоторой затаенной печалью.

– Да и я, матушка государыня, до сих пор не знал вас.

Крестинин замер, но проклятые слова уже сорвались с губ.

Он увидел, как мгновенно заледенели глаза графа Андрея Ивановича Остермана. Показалось даже, что голоса поющих девок за дверями на мгновение прервались, а императрица изумленно подняла взгляд:

– Очень верю вам, кавалер. Где же знать вам меня, бедную вдову?

Увидев отчаяние, отразившееся на лице Крестинина, увидев, что он готов упасть на колени, она жестом удержала его:

– Так далеко ходили вы, кавалер, что мудрено теперь всех знать.

И опять странное прозвучало в простых, казалось бы, даже успокаивающих словах. Пытаясь постигнуть тайный закрытый смысл произнесенных императрицей слов, Крестинин кивнул согласно:

– Ох, далеко…

– Вот и я говорю, – милостиво улыбнулась императрица. – Государь Петр Алексеевич для куриозите посылал к новым берегам еще некоего капитана. – Она, несомненно, имела в виду Беринга. – Только тот капитан-командор так и не уяснил, сходятся ль берега американские с берегами Азии. А у вас, кавалер, я вижу, каждый остров отдельно изложен на чертеже. Хвалю ваше тщание. – Ободряюще улыбнувшись, Анна Иоанновна величественно повернула голову в сторону графа Андрея Ивановича Остермана и слегка повела круглым плечом. – Да неужто государь Петр Алексеевич посылал столь разных людей и так далеко только за тем, чтобы узнать, сходятся ли где-то неведомые берега? Неужто государь Петр Алексеевич только ради схождения посылал так далеко столь разных людей?

Крестинин никак не мог понять, чего от него хотят.

Обмирал от неопределенности. Ужасно резнули слух слова – столь разных людей… Сразу вспомнил предупреждение думного дьяка Кузьмы Петровича Матвеева. Не знал, конечно, но какое-то тайное спасительное чувство подсказывало: спрашивая о схождении неведомых берегов, вскользь упомянув о некоем капитане, намекнув также на столь разных людей, императрица Анна Иоанновна, несомненно, имела в виду загадочного человека господина Чепесюка.

– Наверное, помните, кавалер… – вновь заговорила императрица, одновременно обращаясь как бы и к графу Андрею Ивановичу Остерману. При этом обращаясь как бы с укором. – Вот помните, наверное, а молчите… Разве другие некоторые люди не доходили до края земли, до того места, где все кончается?.. Есть ведь такое место, кавалер?.. – с неожиданной уверенностью спросила Анна Иоанновна, и Крестинин сразу согласился, ясно представив себе ужасный обрыв, которого внизу и не видно, и воды вечного океана, с ревом падающие вниз. Иногда вниз с обрыва падали вместе с водой морские киты, звучно шлепались морские собаки, даже птиц всасывало в ужасный водопад…

– Я, бедная вдова, слышала в этом кабинете много разных речей от разных людей, – продолжила императрица с некоторым уже раздражением на непонятливость Крестинина. – Были такие, например, которые рассказывали только о вымыслах. Один предлагал передать в кунсткамеру тьму египетскую. Другой говорил, что есть у него камень, взятый Моисеем при переходе через пустыню, а также кость от кита, в котором пребывал бедный Иона. Может, даже имел тот человек копыто валаамской ослицы, кто знает? А были и такие, кто говорил только правду, или, по-ученому, истину…

Императрица загадочно улыбнулась:

– Да вы знаете, кавалер, о ком я говорю…

Наступило молчание. Эти слова императрицы, этот ее хитроумно поставленный вопрос (как утверждение), наверное, и есть главное, с тоской подумал граф Андрей Иванович Остерман, сильно сожалея, что вовремя не употребил много раз испытанный способ: не сказался лежащим при смерти, не заболел внезапно, а на свою беду явился на прием в село Измайловское. Замер. Вот что́ ответит глупый секретный дьяк?

А сердце Крестинина разрывалось.

Единственное, о чем запретил ему говорить в присутствии императрицы думный дьяк Матвеев, – это о чугунном господине Чепесюке, о тайном загадочном человеке, убитом стрелами дикующих на далеком острову. Думный дьяк Матвеев специально предупредил: если упомянешь такое имя – погубишь многих, а себя – непременно. Вот Крестинин и молчал, понимая, что молчать никак нельзя. И, умирая от ужаса, как умирает неловкий морской зверь несчастный кит, выброшенный на мель, раздавленный собственным весом, признался:

– Вы много раз правы, матушка государыня. Много разных людей ходило на край света, но ведь многие не дошли, а некоторых так и совсем нет…

Замер, ожидая чего угодно. Матушка государыня Анна Иоанновна вовсе не так проста, подумал. Пусть из митавской глуши, пусть ее обзывают за глаза толстой Нан, но не проста… Да и вообще, мало ли кто откуда?.. Тут важно иметь умную голову… Вот ведь взглянула пронзительно, но не стала меня запутывать – кажется, поняла ответ…

Он медленно поднял взгляд.

И увидел: глаза императрицы смеются.

И понял: она действительно знает, чье имя он не произнес вслух, заменив его этим – некоторых так и совсем нет. Она поняла, поняла, чье имя не назвал он вслух, и кажется, довольна ответом.

Это Крестинин понял и по оттаявшим глазам графа Андрея Ивановича Остермана.

А еще понял: только что он стоял над ужасной пропастью. Может, и до сих пор продолжал стоять, но государыня Анна Иоанновна, похоже, раздумала сталкивать в такую глубокую ужасную пропасть бедного секретного дьяка.

– Чего, кавалер, хотите вы от меня, от бедной вдовы? – кротко улыбнувшись, спросила императрица. – Наградить вас за многие лишения – наш долг. Просите, кавалер. Жили в скорбях, зато границы Отечества расширили.

– Матушка государыня, – упал наконец на колени Крестинин. – Ничего не прошу, одного только прошу: воскресите моего друга, который еще не умер!

– Это загадка? – удивилась Анна Иоанновна и оглянулась на вновь замершего графа Андрея Ивановича Остермана. – Это загадка, граф?

– Прошу за человека, верно выполнявшего приказы покойного императора Петра Алексеевича, храбро сражавшегося со шведом, а потом отправленного приказом на острова, где тот человек нашел гору серебра и храбро охранял ее от чужих людей.

– Что ж случилось с тем человеком? – участливо спросила императрица. – Если он не умер, как мы можем его воскресить?

– По злому беспричинному навету безвинно брошен в тюрьму. Вместо наград наказан лишением свободы, отнятием почестей. Супруга живет в малом дому, в бедствиях, но бесконечно верит в справедливость милостивой матушки государыни. Много лет ожидала возвращения своего супруга, а дождалась бесчестия.

– Да как так, кавалер? Как имя вашего друга?

– Неукротимый маиор Саплин!

– Ах, успокойтесь, – лукаво улыбнулась императрица. – Ах, успокойтесь, кавалер, а то граф Андрей Иванович подумает, что я вас ругаю.

И вновь обернулась:

– Что скажете, граф Андрей Иванович?

Граф осторожно кивнул:

– Неукротимого маиора Саплина знаю. Преданный, но опасных свойств человек. Говорят, на пустом острову жил не по-божески, не по-христиански – сразу с тремя переменными дикующими женами.

Императрица рассмеялась:

– Сразу с тремя? Да можно ли это, граф? Объясните.

– Не по-христиански, матушка государыня, совсем не по-христиански.

– Да верно ли говорят такое о неукротимом маиоре Саплине? – смеясь, спросила императрица уже Крестинина.

– Верно, матушка-государыня, – правдиво ответил Крестинин. – Но маиор Саплин охранял гору Селебен в полном одиночестве. Содержал себя в форме, в самых трудных условиях надевал парик, держал службу строго. За эту его строгость, за то, что спасал дикующих, подвел многих под вашу крепкую государеву руку, дикующие сами выделили маиору разумных помощниц. Они были как бы его военными денщиками или сервитьерками – всяко стряпали, стирали, поддерживали военную жизнь маиора Саплина, всегда неукротимого в своем деле.

– В каком деле? – непонятно, но лукаво улыбнулась императрица.

– В своем, – так же непонятно ответил Крестинин.

Глаза императрицы смеялись:

– И как проявил себя маиор в своем деле?

Крестинин ответил:

– Неукротимо!

Императрица рассмеялась и повернулась к Остерману:

– Что ж, граф Андрей Иванович? Что скажете? Провинился маиор в чем-то особенном?

– Дерзок необыкновенно.

– Ну так что ж, что дерзок? Это не страшно. Ведь военный человек среди дикующих долго жил. – Анна Иоанновна с особенным интересом рассмеялась. – Небось, огромен, как мои измайловцы?

– Не совсем так, матушка государыня. Ростом маиор Саплин совсем невелик, зато неукротим. Случалось, побеждал очень сильных.

– Ну? – удивилась императрица. – Готов ли он мне служить?

– Страстно! И всею жизнью! – выдохнул Крестинин.

– А нет ли на маиоре каких-либо вин государственных, граф Андрей Иванович? – опять обернулась к Остерману императрица.

– Нет. Таких государственных вин на маиоре нет.

– Так что же тогда? Разве мы не призваны миловать и утешать? Коль сказанное все правда, надобно нам наградить маиора, отдать отобранное у него, а супруге его несчастной вернуть столь неукротимого человека.

Спросила, рассмеявшись:

– Примет неукротимого маиора супруга?

– Почтет величайшею честью.

– А переменные жены?

– Это как туман, матушка.

И опять императрице понравился ответ Крестинина:

– Идите с богом, кавалер. Запомню вас за правдивость. А вы, граф Андрей Иванович, – приказала она Остерману, – подайте бумагу на отпуск неукротимого маиора на волю. Сообщите господину Ушакову наше решение.

– Но, – засмеявшись, добавила она, – сообщить неукротимому маиору Саплину незамедлительно ехать в его деревеньки и без высшего на то соизволения их не покидать. Коль понадобится, сами призовем дерзкого. А по табели о рангах, – помолчав, добавила Анна Иоанновна, – приравнять маиора Саплина к полковничьему чину. Вижу, что тщанием ратным заслужил потомственное дворянство.

И засмеялась:

– Каждый час, проведенный в тюремном подвале, кажется ему, наверное, более горшим, чем год на пустом острову…

Отсмеялась.

Добавила лукаво:

– …в нежной толпе переменных жен.