В палатке было слышно, как отец рассказывает очередной анекдот:

– Высылает, значит, Василь Иваныч чукчам водку и красную икру. Они ему потом пишут: «Здравствуй, дорогой Василь Иваныч! Водку мы твою выпили, а морошку, значит, выбросили. Рыбой воняет, однако!»

Отец загоготал так, что замолчали утренние птицы. Игорь Петрович тоже смеялся, хотя я в анекдоте ничего смешного не видела. Может, потому, что слышала его с детства.

Они встали с рассветом, но в тайге было темно. На озеро опустился влажный туман, осел росой на траве и палатке. Я еще не выходила наружу, но знала, что все именно так, любым летним утром было так. Туман превращался в морось или росу. Я лежала в спальнике, из которого даже после стирки не выветрился запах костра и хвои, и прислушивалась, как отец и Игорь Петрович разводят огонь и ставят закопченный чайник.

Они явно симпатизировали друг другу. А я непрестанно, даже во сне, испытывала стыд за отца, за его золотые зубы, татуировки, повадки зэка. И за себя тоже, но за себя – гораздо меньше. Я не хотела вставать, лежала и слушала, как шутит отец, как поет прямо над палаткой тонкий птичий голосок и как капли шлепаются на брезент, собираются в небольшую лужицу в провале и оттуда скатываются на землю.

Игорь Петрович громко смеялся над байкой отца о метровом лососе, якобы пойманном в восемьдесят восьмом году. Отец рассказывал, как затащил лосося в лодку и пытался укокошить, но лосось сломал ему руку. Показывал Игорю Петровичу сгиб локтя и шрам, который оставила гигантская рыбина. Я знала, что в восемьдесят восьмом отец сидел в тюрьме за грабеж и что руку он в самом деле ломал, но не рассказывал мне когда и как.

– Дети, вставайте, пора идти, – заглянул в палатку Игорь Петрович.

Мы с Сергеем какое-то время сидели на пенках, рассматривая друг друга. Потом вышли к озеру, чтобы умыться. Было светло, солнце уже выглянуло из-за сопки и слабо пробивалось сквозь толщу деревьев. Я зачерпывала ладонями ледяную пахучую воду, и она, колыхаясь, касалась моих кроссовок, и листья на дне слабо шевелились, а чуть дальше сверкали серебряные рыбьи спины.

Мы двинулись на север хребтами сопок – там лес был более проходим, чем в заросших распадках. В некоторых местах внизу виднелись островки бурелома, где смешивались живые плодоносящие лианы и сгнившие деревья, щерились острыми ветками сухие кусты, а сквозь них проглядывали робкие голубые цветы. Сверху такие острова казались колтунами в волосах. Хотелось взять гигантскую расческу с крепкими зубьями и вычесать все мертвое из живой зелени.

Мы молча шли несколько часов. Отец с Игорем Петровичем – впереди, мы с Сергеем – следом, друг за другом. Иногда менялись местами. Мы оба с непривычки почти сразу устали. Сергей часто останавливался и поправлял свои белые кроссовки, которые уже порядком поистрепались, а в зазор между подошвой и верхом у них забились сосновые иголки. Они торчали угрожающе, как иглы дикобраза. Его обувь в моем представлении была прекраснее Золушкиных туфелек и не годилась для ходьбы по тайге. Мы шли все медленнее. Наконец Сергей присел на камень, подпиравший толстый еловый ствол, развязал шнурки и с трудом стащил правую кроссовку. Белый носок был в крови, как и обувь изнутри. Сергей снял носок. На пятке оказалась кровавая мозоль, содранная кожа свисала розовой тряпочкой.

К счастью, покидая палатку, я захватила с собой аптечку, чего никогда не делала, когда мы с отцом были в лесу вдвоем или водили других туристов. Ножом я отрезала огромный кусок белого пластыря, оторвала вату. Сергей прижал ее пальцем, а я заклеила рану. Он натянул носок и, морщась, обулся.

– Больно? – спросила я, заранее зная ответ.

– Да, – хмурясь, ответил он. – Спасибо.

Родители не заметили, что мы отстали, и ушли далеко. Мы нагоняли их по звукам разговора и хрусту веток. Незаметно хребет сопки опустился, мы оказались на небольшой равнине и пошли по лесу с редко стоящими деревьями за голосом отца, который рассказывал матерный анекдот. Я плохо слышала, но знала и этот анекдот, и то, что он заканчивается заковыристо и совсем уж неприлично. Отец никогда не рассказывал его туристам, только мужикам в гаражах, когда забывал, что я рядом. Но, судя по смеху Игоря Петровича, анекдот пришелся ему по душе. Он наверняка принимал нас за славных, забавных аборигенов, одичавших в своем таежном углу. Разозлиться я не успела: впереди показался просвет и холм. Взобравшись по нему, мы оказались на берегу узкой, но быстрой речушки. Она раскатисто бурлила и вливалась во вторую реку, широкую и спокойную. Та, как старшая, добродушно принимала в себя бурлящую дикарку, величественно несла свои воды дальше и скрывалась за поворотом, огибая скалистую сопку, которая одним отвесным боком стояла над рекой.

Вода у слияния рек закручивалась. Здесь смешивались два потока, и большая река, названия которой я не знала, побеждала буйную Гордеевку, гладила по голове, успокаивала, уносила с собой.

Мы с Сергеем стояли, смотрели на слияние, на отвесную сопку, на противоположный берег, весь заросший орешником. Сейчас, под конец августа, уже можно было собирать лещину, но Гордеевка, такая вялая в городе, здесь одичало ревела и мне не хотелось проверять, удержусь ли я на ногах, если попробую перейти ее.

Родители все никак не могли наглядеться, и мы спустились к ним. Сергей стал щелкать фотоаппаратом все подряд, от общих видов до поросшего древесным грибом трухлявого пенька. Неожиданно он повернулся и сфотографировал меня. Сделав несколько снимков, посмотрел поверх аппарата и тут же отвел взгляд. Я смутилась, кровь прилила к щекам. Я быстро отвернулась, засуетилась, стала поправлять волосы, которые были собраны в хвост и не требовали, чтобы их поправляли. Потом принялась стряхивать грязь с обуви, заметила, какая она стоптанная и изношенная, и застеснялась еще сильнее.

– Солонцы тут с давних времен, егеря до сих пор подсыпают. Кое-как, правда, не всегда, но зверь знает. Приходят по старой-то памяти. Сейчас полтайги прогорело, так олень тесно собрался, да и остальное зверье опять же. Следы вчера за ту сопку вели. – Отец указал пальцем на острый край. – На сидьбах засядем, подождем пока.

– Где засядем? – не понял Игорь Петрович.

– Сидьбы. Ну, плахи, на развилках прибитые. К дереву-то, на живую. Они соли налижутся и пить придут, тут и мы.

Мы немного отошли от реки, и отец показал нам солонец. На двух пнях, спиленных на одинаковой высоте, громоздилось бревно. Сверху в нем была прорублена большая борозда, а там лежали огромные, с полголовы каждый, кристаллы соли. На одном конце бревна висела табличка с номером «15».

– Что это за номер? – спросил Сергей. Впервые за все время он заговорил первым.

– Егерской. Все солончаки под учетом. И звери все по головам. Раньше были. Теперь стреляй не хочу. Еще и пожар этот, мать его так.

Сергей сфотографировал номер и кристаллы соли. От одного взгляда на них хотелось пить, и я представила, как шершавый лосиный язык проходится по соленой поверхности.

– Идемте отсюда. Зверя еще спугнем. Как на экскурсию пришли, охотнички.

Мы углубились в лес и поднялись чуть выше на сопку. Отец переходил от одного дерева к другому, цокал языком, матерился под нос, задирал ветки, пока не крикнул нам:

– Вот! Нашел!

Сидьба была сделана из трех коротких толстых досок. К ней вели такие же короткие и толстые деревянные бруски, по которым я, как по ступеням, забралась наверх. Ветки хорошо маскировали укрытие, но отсюда открывался красивый вид на солончак, водопой и на слияние двух рек. Можно было просидеть тут долго, привалившись к толстому стволу. Настил оказался удобным и широким.

Долго думали, делать ли привал – или тогда запах костра отпугнет зверя? Был почти полдень, и все порядком устали и проголодались. В итоге решили не рисковать, допить чай из термоса и перекусить тем, что захватили с собой.

Пока взрослые спорили, Сергей забрался ко мне на сидьбу и принялся фотографировать. Мы хорошо поместились там вдвоем. Отцы внизу обсуждали, хватит ли рюкзаков, если возьмем лося. Или кабана. На подсвинка, впрочем, точно хватит. Как только они заговорили о кабанах, к воде из леса вышел табун диких свиней. Мы с Сергеем замерли, разглядывая их. Две большие свиньи, три подсвинка и несколько поросят этого года – они играли и путались в ногах у взрослых, и я не могла посчитать, сколько именно их было. Стадо по колено вошло в реку и стало пить. Пили долго, не отрываясь и не оглядываясь, не боялись ни людей, ни хищников. Мы смотрели, Сергей щелкал фотоаппаратом. Взрослые свиньи напились, вышли на берег и наблюдали, как поросята плещутся в воде, визжат, прыгают друг на друга и падают. Наши отцы, занятые разговором и поиском второй сидьбы, не слышали их. Так прошло несколько длинных минут. Мы с Сергеем переглядывались, но никто из нас не говорил родителям о кабанах. Они были близко, на расстоянии выстрела, и мы видели поросячьи поперечные полоски.

– Пусть дети смотрят, вдвоем сподручнее, – раздался снизу голос отца.

– Дети! – окликнул Игорь Петрович. – Мы не нашли второй настил. Будем караулить по очереди.

– Да глядите зверя не проморгайте! – крикнул отец.

Свиньи медленно развернулись и, отряхиваясь от воды, скрылись за деревьями. Я услышала, как Сергей облегченно выдохнул. Но мы просидели совсем недолго: оттуда же, куда ушли свиньи, появился олень. Он осторожно осмотрелся, потом медленно, продолжая оглядываться, вошел в воду по колено и стал пить, склонив голову. Напившись, олень прямо по реке побрел в сторону солонца. Мы вытянули шеи, глядя, как он лижет соль.

– Чего там? Увидали оленя? Али еще кого? – спросил отец снизу.

Нас выдал интерес и вытянутые шеи. Отец ловко вскарабкался на дерево – и тут же увидел оленя.

– Сохатый! Сохатый, етить иво мать!

Отец резво спрыгнул на землю, схватил ружье и зарядил двумя патронами. Потом вспомнил, что мы здесь с туристами, и с сожалением сообщил Игорю Петровичу:

– Сохатый на солонце.

Мы с Сергеем спустились. Игорь Петрович забирался по перекладинам. Он уселся на доски, вскинул винтовку на плечо и долго целился. Я смотрела на него снизу и представляла себе оленя. Как он лижет соленую поверхность, как бьется жилка на его шее, какие у него влажные коричневые глаза. Игорь Петрович целился долго, и я уже подумала, что он не станет стрелять. Но он все-таки выстрелил. Потом отнял винтовку от глаз и посмотрел в ту сторону, где был олень.

– Промахнулся! Промахнулся, вот зараза!

– Но хоть задел? – спросил отец.

– Кажется, да.

– Айда посмотрим. За подранком легко пойдем.

Мы спустились обратно, почти к реке. Отец ткнул пальцем в утоптанную тропинку:

– Вот кабанья тропа. По ней уходил.

Он показал нам следы и капельки крови:

– Эх, несильно ранил, уйдет.

Мы двинулись дальше по следам. Тропа шла глубже в лес, но олень свернул влево и поднимался по сопке, нависавшей над речным изгибом.

– Молодой. Глупый. Наверх поднимается, – прокомментировал отец, найдя капли, ведущие в сторону. – По тропе мог уйти. Отсюда не уйдет.

Он жалел каждое убитое животное, поэтому чаще бил птиц и зайцев – этих было не так жалко.

Мы шли по следам. Олень пытался запутать нас, но кровь на земле и листьях выдавала его. Он петлял между деревьями, поднимаясь все выше. И вот нам уже открылся обзор на сопки, которые расходились во все стороны как зеленое море.

– Вон, вон, уходит! – громко прошептал отец.

Деревья в лесу стояли редко, никаких непроходимых мест.

– Я тоже вижу! – воскликнул Игорь Петрович.

– Давайте передохнём. – Отец остановился, тяжело дыша. – Трудно подниматься.

Мы немного подождали, пока он отдохнет. Игорь Петрович протянул сыну винтовку:

– Держи. Твой будет.

Сергей нехотя взял.

Я увидела оленя, уходящего вправо и вверх.

– Вон, вон, смотри! Остановится – стреляй.

Мы подошли еще ближе. Олень заметил нас и занервничал, стал суетливо уходить.

– Видел, видел? – спрашивал отец.

Сергей мотал головой. Мы снова нагнали оленя, но Сергей не видел его, я даже подумала, что он врет, так как не хочет напрямую отказываться от охоты. Но тогда отец – мой отец, – показывая в сторону оленя, зашептал:

– А ты закрой глаза да представь себе оленя этого. Рога, голову, ноги.

Я представила вздрагивающие оленьи ноздри и то, как зверь нервно оглядывается, когда слышит позади наши голоса.

– И потом полегше будет.

Мы нагнали оленя почти наверху, он стоял на камне, прямо над обрывом. Камень врезался параллельно в сопку. Сергей привалился к стволу, вскинул винтовку на плечо, зажмурился, потом длинно выдохнул и посмотрел в прицел.

– Видишь?

– Да.

В этот момент под кем-то из нас хрустнула ветка. Олень беспокойно оглянулся. Он знал, что мы рядом, но не видел нас и тревожился.

– Лист помешает, – прошептал отец. – Да и в воду сорваться может.

Сергей снял винтовку с предохранителя. Он долго целился, а мое сердце ухало все сильнее. Я видела, как дрожат его руки, как прерывисто он дышит. Он боялся убивать оленя и одновременно не хотел показать отцу, что охота ему неинтересна. Олень уставился в нашу сторону, а Сергей все целился, и у него дрожали руки и сжимались губы. Я тоже дрожала, чувствуя то же, что и он, злилась на него и одновременно жалела.

Игорь Петрович нетерпеливо переступил с ноги на ногу, а мой отец разочарованно вздохнул. Тогда я бросилась к Сергею, выхватила винтовку и, мельком взглянув на его вытянувшееся лицо, вскинула ее на плечо. Нашла оленя в прицеле, нажала на курок. Отдача долбанула по плечу, но я устояла на ногах. Оленя не было на выступе. Я положила винтовку на землю и пошла наверх.

Олень не упал вниз, он лежал на самом краю выступающего камня. Из небольшого отверстия между глаз вытек небольшой ручеек крови. Олень умер мгновенно, и я порадовалась этому. Пока остальные поднимались, присела и опустила ему веки:

– Прости меня.

– Промеж глаз, етить иво! – воскликнул подошедший отец. – Если б чутка повыше, срикошетило бы, а так-то – точная работа.

Его распирало от гордости за меня.

Разделывать оленя решили прямо здесь. Мы только стащили его чуть ниже, подальше от отвесного края, положили вниз головой. Я сделала надрез на шее – и оттуда потекла горячая густая кровь. Надо было перевернуть оленя на спину, и мы взялись за это вчетвером, но, увидев нежное белое оленье брюхо, Сергей бросился в сторону, и его вырвало. Больше он к нам не подходил. Игорь Петрович несколько раз приносил ему воды.

Унести с собой много мы не могли. Мы с отцом принялись разрезать шкуру вдоль оленьих передних ног и аккуратно снимать ее. То же самое – с задними ногами. Взяли самое нежное мясо с задних ног и немного со спины. Унесли бы и больше, на продажу, но было неудобно перед гостями.

Мясом набили все сумки и рюкзаки. Отец взялся нести оленью шкуру. Растерзанная туша осталась лежать, когда мы закончили и направились к реке, чтобы ополоснуться и идти в лагерь.

– А остальное испортится? – спросил Сергей.

– Да какое там! Харза, соболь, полевки, а то и мишка с серым доберутся. И дня не пройдет, одни кости останутся.

Мы спускались к реке. Я шла последней и смотрела в затылок Сергея. Он что-то почувствовал и оглянулся, нервный и бледный. Но я успела опустить глаза.