До лагеря добрались уже в темноте, бросили сумки с мясом у костровища. Отцы полезли в палатку переодеться. Их возбужденные голоса, голоса мужчин, добывших зверя, разносились по лагерю, скользили по поблескивающей в темноте озерной глади. Пока они меняли одежду, пропахшую пóтом, испачканную землей и залитую кровью оленя, мы с Сергеем сидели в разных концах лагеря. Он злился на меня, это ощущалось даже в темноте и на расстоянии. А я радовалась, что он злится. Я вызвала у кого-то живое чувство, и оно принадлежит мне, только мне и никому другому! Я даже разогрелась от удовольствия. Должно быть, на моем обычно бледном и неприметном лице заиграл румянец и губы порозовели.

Я думала о своем чудесном преображении, а отцы все никак не могли переодеться. Фонарик шарил внутри огромной палатки. Сначала они искали сумки, потом – чистую одежду в них. Сергей принялся разжигать костер. Он замерз в ожидании родителей, тем более уже стемнело. В остатках закатного света он взял несколько дров из поленницы, вернее, несколько толстых обломанных валежин. Потом набрал хвороста из той же кучи, подтащил к костровищу. Захрустели ломающиеся сухие веточки. Сергей сложил всё в кучу, оторвал кусок от валявшейся тут же газеты, взял спрятанный в ней коробок спичек. Скомкал бумагу, сунул в дрова, чиркнул спичкой. Судя по тому, что бумага прогорела, но дальше ничего не произошло, он положил ее сверху, а не под веточки, как надо. Я наблюдала, как он снова оторвал, скомкал, чиркнул, как бумага опять вспыхнула и превратилась в пепел, а костер не разгорелся, но не подошла помочь и чувствовала по сопению и резким движениям, что Сергей в бешенстве.

Темнота сгущалась, наступала непроглядная ночь. Я обошла озеро, разделась за толстым стволом – в темноте было не различить, какое это дерево. Бросила вещи, шагнула в воду. Она была прохладная, по разгоряченной коже сразу побежали мурашки. У самого берега я по щиколотку утонула в иле. С трудом высвобождая ноги, двинулась вперед. Озеро было мелкое, но в самой середине углублялось, как суповая тарелка. Я плавала кругами в этом углублении, иногда задевая ногами дно, слышала, как подошли к костровищу отец и Игорь Петрович, как загорелась правильно подложенная газета, а от нее – костер. Он дымил, набирал силу, а когда разошелся в полную мощь, кромешная темнота отползла подальше и стал виден уютный пятачок в желтом свете.

Сергей сидел, ссутулившись, на раскладной табуретке прямо перед огнем, грелся, протягивая к нему руки. Игорь Петрович проверил рогатины по обе стороны костра и пошел искать новые. В лесу замелькал его налобный фонарик и затрещали кусты, будто там ворочался медведь.

Отец выплеснул остатки ухи в озеро и принялся намывать котелок. Попросил Сергея посветить ему фонариком, открыл рюкзак, выбрал оттуда несколько больших кусков мяса и снова отправился к озеру помыть их. В это время вернулся из леса Игорь Петрович. Он принес две рогатины, стал сравнивать их по длине и подстругивать. Отец тем временем сложил мясо в котелок и залил питьевой водой из пластиковой бутылки. Вместе с Игорем Петровичем они подвесили котелок над костром.

К тому моменту я замерзла и, еще раз взглянув на недовольную фигуру Сергея, которого оттеснили от костра, поплыла туда, где оставила одежду. Свет костра плясал на разгоняемых мною по воде кругах, дотягивался даже до дерева. Я почти выбежала на берег, схватила одежду и спряталась за стволом, смущаясь, что мое мелькание могли заметить.

Когда я вернулась, суп в котелке кипел вовсю. Сергей сидел, закутавшись в куртку, сунув ставшие серыми кроссовки чуть ли не в костер. Отец и Игорь Петрович суетились у раскладного стола, расставляли еду и тарелки. Я села напротив Сергея и протянула руки к огню. По озябшему телу снова побежали мурашки, волоски на коже встали дыбом. Вскоре я согрелась. Сразу захотелось спать, заныли нахоженные за день ноги. Волны горячего воздуха высушили прядки у лица и трепали их – то вверх, то вниз.

Из дремы меня выдернул громкий голос отца. Он принес из машины вино, которое каждый год делал сам в гараже. Наливал в огромную бутыль кипяченую воду, сыпал сахар и ягоды. На горло бутыли надевалась белая медицинская перчатка, одна и та же уже несколько лет, очень крепкая, порядком потасканная. Потом отец ставил бутыль в углу гаража. Недели через три, когда перчатка надувалась, разливал вино по пластиковым бутылкам. Мать видеть не могла «этой бормотухи» и просила не приносить ее в дом. Отец слушался, угощал вином соседей по гаражу на частых посиделках и брал с собой в тайгу, когда ездил охотиться сам. Туристов домашним вином мы не угощали, поэтому я поразилась, когда отец стукнул по столу полной пластиковой полторашкой.

Нас обоих позвали к столу. Сергей пошел, прихватив с собой стул. Отец водрузил на стол дымящийся котелок, зажег керосиновую лампу. Она осветила облезлый столик, поцарапанные кружки, тарелки с неотмывающимися пятнами. Фитиль за тонким стеклом горел ровно, от лампы и от костра было уютно. Я заглянула в котелок. Отец сделал все по правилам. В вареве плавали, кроме мяса, две луковицы, две нечищеные морковины, несколько лавровых листов. Наверняка были и горошины черного перца, просто в темноте не видно. Я выудила кусок мяса и стала резать на деревянной разделочной доске. Отрезая кусок за куском, я передавала мясо сначала Игорю Петровичу, потом Сергею, потом отцу, потом клала себе. Мясо вкусно пахло, а я так проголодалась, что от его запаха кружилась голова.

Отец разлил вино, нам с Сергеем тоже плеснул немного. Мы подняли стаканы, отец провозгласил:

– Ну, за первого зверя!

Мы чокнулись, пластик издал глухой звук. Я сделала два глотка. Запах спирта и винограда ударил в нос, и от неожиданности я закашлялась. Сергей, до этого неуверенно изучавший стакан, тоже отпил – и тоже закашлялся. Родители засмеялись.

Мясо оказалось жестким и жевалось как жвачка, оставляя во рту вкусную солоноватость. Родители и Сергей быстро съели свои порции и полезли в котелок, чтобы нарезать еще. Выпив пару полных стаканов вина, отец разоткровенничался. Он рассказал, что они с матерью откладывают деньги мне на учебу, потому что я – девочка умненькая и должна выучиться. Рассказывал, как выгорели леса и сколько лет нужно тайге, чтобы восстановиться. И как в этом году с рыбой повезло – путина выдалась богатая, но к следующему году лес еще не восстановится, а путина два года подряд богатой не бывает, а кормить семьи как-то надо. Я никогда не слышала раньше, чтобы он жаловался, у него все всегда было хорошо, лучше всех. Игорь Петрович стал рассказывать об умершей жене, Сергей еще больше нахохлился, разозлился на отца за эти откровения.

Я допила вино, ни разу не кашлянув. Алкоголь разогрел полупустой желудок, ударил в голову. Я взяла кусок хлеба и неторопливо, под насмешливым взглядом Сергея съела его. Потом, улучив минуту, когда отец отошел подкинуть дров в костер, а Игорь Петрович доливал воды в чайник, налила еще полстакана и залпом выпила. Когда родители вернулись, я уже парила над землей, поддерживаемая невидимой силой. Стало легко. Забылся пожирающий все огненный поток, удушливый дым и Вера под черным полиэтиленом.

И сама она появилась на противоположной стороне озера. Улыбалась, смотрела на меня. Я зажмурилась и открыла глаза. Она все еще стояла там, в топике и юбке, в которых я видела ее в последний раз. Сергей, проследив мой взгляд, тоже посмотрел на тот берег. Я поняла, что он не видит Веру, она здесь только для меня. Она махнула мне рукой. Призывный жест, ее обычный, знакомый с детства: «иди за мной».

Я отодвинула стакан и тарелку, встала. Колени подкосились, я схватилась за стол, и он накренился. Они втроем удержали стол. Отец поддержал меня за руку, чтобы не упала.

– Ноги затекли? – спросил он.

– Устала, – ответила я.

– Дети, идите спать, в самом деле, – сказал Игорь Петрович.

После этих слов отцы мгновенно потеряли к нам интерес и вернулись к своей беседе.

Я оглянулась на Веру. Она все еще стояла, полускрытая ветками и травой, но отлично видимая. Ее будто освещали костры, разожженные с нескольких сторон. И я пошла, поплыла по воздуху – грусть и любовь несли меня к ней по тропинке вокруг озера.

Сзади хрустели ветки. Я, не оборачиваясь, понимала, что этот слабак Сергей тащится следом. Скорее всего, сам не понимает зачем и обязательно свернет себе шею или сломает ногу, потому что никогда не ходил по тайге ночью.

Веры уже не было на прежнем месте, она ушла глубже, освещаемая невидимым источником света. Я шагнула с берега в лес – и очутилась в пожаре.

Я стояла на крохотном пятачке, откуда до Веры вела безопасная, негорящая тропинка. По обе стороны от нее стонало пламя. Трещал пожираемый огнем густой ельник, поднимались клубы черного дыма. Чадило и здесь, внизу. Я закашлялась, но, прикрыв рукавом рот и нос, двинулась за Верой дальше, в глубину леса. Огонь стоял стеной, внезапный порыв ветра наклонил его вправо, и я припала к земле, чтобы не зацепило. Между деревьями метались бешеные потоки воздуха. Я была внутри пожара и одновременно видела снаружи, как пожар накрывал меня, деревья, не успевших убежать животных. Он пожирал нас и катился дальше, оставляя после себя смерть и горячие угли.

– Стой! Куда ты? – раздался голос Сергея.

Я оглянулась: он шел сзади, совсем недалеко. В реальности не было ни пожара, ни тропинки. Мы пробирались сквозь чащобу, спотыкались и царапали голые руки, отцепляли от себя колючие ветки и лианы.

– Иди обратно! – зло рявкнула я.

Сергей завозился, потом нервно ответил:

– Не могу. Я ничего не вижу.

Я собиралась от души обматерить его, но меня настойчиво позвали по имени. Вера стояла на берегу живая и невозможно близкая, и морок был реален, я верила каждому звуку и запаху. И пошла следом за ней по узкой тропинке посреди всепожирающего пламени. Впереди внезапно оказалась избушка. Обычное деревянное зимовье, в каких ночуют охотники. Вера открыла дверь, оглянулась на пороге и исчезла внутри. Я бежала к домику по пылающему лесу, обжигая лицо и руки, а Сергей несся за мной и что-то кричал. Я распахнула скрипучую дверь и ворвалась внутрь. В избушке пахло сыростью и доски проседали под ногами. Вера исчезла. Исчез и пожар. Остались только я, мальчишка, который бежал за мной сквозь огонь, и старое зимовье.

Сергей со всего размаху врезался в дверь зимовья – без морока было слишком темно, – упал на землю и застонал. Я вышла и помогла ему подняться.

– Куда ты шла? – раздраженно спросил он.

В темноте я не видела, поранился ли он при ударе.

– Тебе какое дело?

– Как вернуться обратно? – Сергей нервничал, боялся темноты и тайги.

– Кто тебя просил за мной тащиться?

Он тяжело дышал и смотрел на меня. В темноте я не могла даже различить его лица.

– Зачем ты его убила?

Я не ответила: ему не был нужен ответ. Он хотел сильнее развернуть свою злость и выплюнуть ее в меня, как порцию яда.

– Я… я… зачем ты вообще влезла?

Он задыхался от бешенства, а я радовалась, что мне удалось вывести его из себя. В то же время мне дико хотелось выскочить из избушки, чтобы еще раз увидеть Веру.

Вдруг пол под ногами Сергея затрещал – под ним провалилась доска или несколько досок. Он вскрикнул, скорее от раздражения, чем от боли, чертыхнулся и стал выбираться. Я поймала в темноте его руку, чтобы поддержать и помочь. Сергей оттолкнул меня. Тогда я присела и принялась нащупывать разлом, чтобы вытащить его из провала, а он отталкивал меня, беспорядочно размахивая руками в темноте. Я отошла, но Сергей все кряхтел и чертыхался, пол скрипел, и трухлявые доски крошились и трескались под ним.

Я снова подлезла вниз и попыталась нащупать ногу Сергея в проломе. Он снова толкнул – и попал мне рукой по щеке. Я упала на спину, но тут же вскочила, сжала кулак и изо всех сил ткнула в темноту. Кулак ударился обо что-то твердое, и мы оба закричали от боли. Потом Сергей стукнул меня в плечо, а я замолотила в темноту куда попало. Злость выходила из меня вместе с его и моими ударами, и я исцелялась, получая синяки и ссадины.

Сергей вырвался из капкана пролома и шарил в темноте, ища меня. Я поймала его руку и укусила что было сил. Он заорал и отшвырнул меня так, что я ударилась о противоположную стену зимовья. Сергей подполз ко мне, нашел и схватил руку, сжал запястье и попытался поймать вторую. Я колотила его по лицу и спине свободной рукой, он молча искал ее и поймал, тоже сжал запястье, завел обе руки за спину и прижал к полу. Тогда я потянулась и с невиданным удовольствием вцепилась зубами в его шею. Прикусила и не отцеплялась, а он орал и дергался, и я дергалась вместе с ним. Он выпустил мои руки, тогда я отпустила его, и он отполз подальше, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Я потрогала щеку, запястья и те места, которые болели. Боль стала уходить, не было ни шишек, ни крови. Сергей стонал и охал в своем углу. Я перевела дыхание – с воздухом выходили остатки злости – и подползла ближе.

– Отойди, ненормальная, – зашипел он, услышав меня.

– Дай посмотрю, что у тебя там.

– Уйди, говорю. – Сергей тяжело дышал, но я поняла, что сейчас безопасно, не ударит.

Он мотнул головой, когда я прикоснулась к его лицу, но затих и дал ощупать разбитый нос, скулу и опухоль на шее, из которой сочилась кровь.

– Надо промыть рану, – прошептала я, с ужасом понимая, что не найду дорогу назад.

– Дура, – устало сказал он.

Я распахнула дверь избушки и спрыгнула на землю. Кромешная темнота, только пара светляков видна. Небо затянуто облаками, ни звезд, ни луны. Трава была мокрой – это выпала ночная роса, – и резиновые подошвы моих китайских кроссовок заскользили. Я ощупью открыла дверь избушки.

– Ничего не видно. Дождемся утра.

Сергей шумно дышал у входа. Я пошла в противоположный угол зимовья. И тоже ухнула в провал, но не упала, выдернула ногу. Потом легла в углу, накрылась какой-то валявшейся там тряпкой и уснула.

Родители нашли нас на рассвете. Меня разбудили холод и встревоженные голоса. Я поднялась на локте, огляделась. Обычное зимовье, каких десятки в тайге: деревянный пол, вдоль одной стены – широкая скамейка, на которую мы почему-то не наткнулись ночью. Чугунная печка со съемными кругами для готовки. Несколько вбитых в стены гвоздей для одежды. На подоконнике – соломенная куколка без глаз и рта, но в сарафане. В единственное окно льется слабый утренний свет. Сергей тоже проснулся и осмотрелся. Попытался встать, но опустился на пол.

Родители нашли нас по примятой траве. Пошли сразу, едва рассвело, догадалась я. Дверь избушки распахнулась, и в проеме появилось встревоженное лицо отца. За ним маячил такой же встревоженный Игорь Петрович.

– Здесь, здесь, живые! – воскликнул отец.

Он вошел, перешагнув через ноги Сергея, который все еще лежал, и сразу же угодил в пролом в полу.

– От, дыра прогнила.

Отец быстро выбрался и присел ко мне:

– Што, заблудились?

Я кивнула, благодарная за невольную подсказку.

– Дошли сюда, решили заночевать, – сказала я.

Игорь Петрович наклонился над сыном и помог ему встать. Сергей не поднимал на него глаз.

– Полез на дерево, чтобы найти наш костер, и упал, – пояснила я.

Сергей выглядел ужасно. Нос распух, от ноздрей к губам тянулись коричневые дорожки. На шее была жуткая опухоль сине-багрового цвета, где нервно пульсировала вена.

– Пойдемте в лагерь, промоем, и домой. Ничего, жить будет, – виновато сказал отец Игорю Петровичу.

Мы отправились обратно.

– Чего вы сюда поперлись? – прошипел мне отец на ходу.

– Я – в туалет, он – за мной. Потом, наверное, не в ту сторону повернули. Далеко от лагеря?

– Да метров триста… Сильно испугались?

– Вроде нет. Помню же – блуждать не надо, надо сесть и ждать.

– Молодец, что запомнила.

Мы шли тем же маршрутом, что вчера, по примятой траве.

– Пап, почему мы живем в палатке, а тут рядом зимовье пустое?

– Так гнилое оно. Древоточец поел. В любой момент обвалится.

Я остановилась, оглянулась на избушку. При свете дня она выглядела заброшенной, крыша поросла травой и тонкими деревцами. Жилище, где мы провели ночь, было уже мертво, и я задрожала от мысли, что снова прикоснулась к смерти. Сорвалась, побежала обратно к избушке, остановилась у ее угла. Бревна казались крепкими и надежными, способными простоять еще век или больше. Я нажала пальцем, и палец провалился, посыпалась труха вперемежку с личинками, жирными, белыми, с черными головками. Дерево крошилось, падал и невесомый прах, и поедающие его черви. Я попятилась, потом развернулась и побежала назад, к живым.

Скоро мы вышли к прозрачному озеру и палатке, быстро собрались и поехали обратно, чтобы как можно скорее отвезти Сергея в больницу.

* * *

Семь лет спустя отец и мать приезжали к нам на свадьбу. Мы не закатывали пир горой – сами еще не зарабатывали, а тратить деньги свекра было совестно. Пригласили родителей и нескольких университетских друзей в кафе. Обычное семейное торжество, даже платье не новое, я была в нем на юбилее свекра полгода назад.

Родители провели у нас две недели. Они были такие простые и скромные, и мне так хотелось показать им город, но они отказывались и говорили, что сами, все сами, ведь у меня работа. Работала я тогда офис-менеджером в студии анимации, пригласила их к себе на экскурсию. Они пришли в разгар рабочего дня, восхищенно цокали языками, разглядывая расписанные стены и моих коллег, необычно одетых, с безумными прическами.

Мать снова вышла на работу, да и отец зарабатывал очень неплохо. Но они все равно казались бедными, понимали это сами, и стыдились, и были излишне вежливы и скромны.

Тогда я видела мать живой в последний раз. После ее смерти отец осел в Гордееве насовсем и ни разу не выезжал дальше Хабаровска.