– Погуляли хорошо вчера, я смотрю? Рассолу выпей. – Отец сочувственно смотрел на меня.

Он вышел из комнаты, оставив на тумбочке граненый стакан с мутной жидкостью. Я с трудом привстала и трясущейся рукой потянулась к рассолу. Поднесла стакан ко рту, глотнула, потом жадно выпила все остальное. Сухость во рту уменьшилась, в желудке стало прохладно. Я сидела на кровати, глядя на стену прямо перед собой и гадая, откуда у отца самый настоящий рассол из-под соленых огурцов, не маринованных магазинных, а домашних. Он снова заглянул в комнату:

– Слышь, я на пару дней на рыбалку с Димычем сорвусь. Ты же обратно не собиралась?

Я не смогла ответить, только помотала головой, и перед глазами побежали черные пятна.

Отец был причесан и принаряжен. Если он и собирался на рыбалку, то явно не сейчас и не с Димычем. В днях я потерялась, но припомнила, что сегодня вроде воскресенье.

– Ты, эт, тут сама хозяйничай. Вернусь – может, на охоту съездием? Или на рыбалку.

– Можно и на рыбалку, – прокаркала я.

– Хорошо отметили-то?

– Угу.

Он вышел из комнаты. Я упала на подушку и закрыла глаза. Тошнило. Отец вернулся со стаканом, в котором шипела таблетка аспирина.

Я несколько раз садилась на кровати и снова ложилась, проваливаясь в бредовый сон, в котором кружились гробы и подвенечные платья, испачканные землей, злое лицо директрисы и огромные плоские телевизоры. Один из них упал на меня, и я проснулась. Комната то сужалась, то растягивалась, то закручивалась в воронку. На потолке люстра с пятью лампами вертелась как вентилятор, и от одного взгляда на нее бросало то в жар, то в холод. Желудок с рассолом и шипучим аспирином сжимался и разжимался, видимо воображая себя сердцем, качающим кровь. Желудок-сердце. Может, использовать этот образ в веб-сериале? Но тут люстра закрутилась с новой силой, и меня опять затошнило.

Я закрыла глаза и лежала, пока бредовые видения не стали совсем уж живыми и пугающими. Надгробные кресты тянули ко мне деревянные лапы, горела тайга, я стояла в ней, тоже горела и звала на помощь, но никто не приходил. Я просыпалась от собственного крика. Обои на стене извивались, гигантские розы роняли лепестки и хищно улыбались.

В очередной раз я проснулась с мыслью о Лёне. Пора идти к нему и спрашивать, что случилось девятнадцать лет назад. Мне было по-прежнему плохо, но лучше, чем утром. Люстра больше не крутилась, обои стали просто обоями. Я встала с кровати и открыла окно. Успокаивающий вид на частные домики. Кое-где из труб вьется дымок – бани топятся.

Зеркало в ванной показало, что, несмотря на жуткое похмелье, я выгляжу отлично. Ни мешков под глазами, ни отеков. Только руки дрожат и полопались сосуды в глазах, но последнее можно исправить каплями. Я с трудом попала пастой на щетку, почистила зубы. Зеркальные блики и яркие рисунки на кафеле в ванной прыгали в глаза, ослепляли, приходилось зажмуриваться и дышать глубоко, но с закрытыми глазами я теряла ориентацию и начинала падать – и открывала их, чтобы все повторилось по кругу.

Потом полезла в душ. Вода казалась то обжигающей, то ледяной. Так и не разобравшись, на самом это деле или глюки, я вымыла голову. Стало легче. Отец оставил мне пачку «Доширака» на столе. Я усмехнулась, вспомнив, что «Доширак» считается в Гордееве верным средством от похмелья.

«Укаталась в хламину» – такими словами местные описали бы мое вчерашнее состояние.

Я оделась и даже накрасилась. День уже переломился пополам, и солнце, хоть и стояло высоко, немного померкло и стало катиться вниз.

Дорога в управление шла через главную площадь. Еще издалека услышав музыку и зазывные голоса ведущих, я вспомнила, что сегодня – День города. Гордееву исполняется сто лет. Праздник закатывают самый грандиозный, приезжает даже губернатор, а из Москвы выписали певца, молодость и популярность которого пришлись на девяностые.

Я хотела только посмотреть на праздник, потом сразу пойти к Лёне – наверняка он у себя или в патруле, в управлении точно знают.

На площади строились колонны для праздничного парада. Их было много, по одной от каждой сколько-нибудь серьезной организации. Два человека в начале самой большой колонны держали растяжку на двух шестах: «ОАО "Полифем"». За названием завода шли растяжки поменьше, но тем же шрифтом: «Сборочный цех», «Токарный цех», «Учебный цех». Были другие колонны, поменьше, но все равно большие: хлебокомбината, молочного завода. Кроме растяжек с названиями, у них были транспаранты: «Хлеб – всему голова!», «Без молочки жизнь не та!», «Булки и баранки, хлеба полбуханки!» и много других, смешных и не очень. Управление по налогам и сборам Гордеева, администрация Гордеева, коммунальные службы Гордеева. За ними шли небольшие компании: колбасный цех и ИП Белобородько – кажется, пельмени делают. Был даже магазин электроники и совсем крошечный десант с растяжкой «ИП Сидоренко», а ниже – «Блинка». Под растяжкой стояли позавчерашние поварихи и нерасторопная официантка, все они лоснились и выглядели довольными собой. Был даже «Виртуальный город Gordeev.net».

– Саша-а-а-а! Сашка! – закричал кто-то.

Круглов стоял в голове одной из колонн и держал один шест растяжки «Средние общеобразовательные учреждения м/о Гордеева». Я медленно подошла к нему. Голова все еще немного кружилась, хотя от свежего воздуха с каждой минутой становилось лучше.

– Давай с нами, – сказал Круглов.

В школьной колонне я никого, кроме Витьки, не знала. От него несло перегаром, волосы стояли дыбом, одежда была та же, что и вчера.

– Ты-то здесь откуда? – спросила я, рассматривая растяжку. Вблизи она казалась тяжелой, приходилось держать ее постоянно внатяг, чтобы надпись читалась.

– Да наши кинули клич, чтобы от школы кто-то был, я и сорвался. Ты как после вчерашнего?

Я закатила глаза.

– Я тоже, – довольно сказал Витька.

Ведущие на сцене перестали говорить, и загрохотала музыка, «Калинка-малинка» в современной обработке. На сцену выскочил вчерашний ансамбль танца из китайского города-побратима. На танцорках были высокие короны и платья, отделанные красными блестками. Они взмахивали платочками и взвизгивали.

– Что в ноты-то не попадают? – возмутилась женщина из школьной колонны. – Не репетировали, что ли?

– Да ладно тебе, дети же, – ответили ей.

Танец закончился нестройным, но эмоциональным визгом. Зрители захлопали. Ведущие объявили начало парада. Я попрощалась с Витей и пошла смотреть парад с тротуара. Зрители стояли по периметру площади, в руках – шары и флажки, на каждом – сопка с телевышкой и жирная надпись «100 лет Гордееву».

Участников парада выстроили «змейкой», и она плавно текла мимо сцены, откуда ей махали мэр, губернатор и их жены. Ведущие объявляли каждую колонну:

– Градообразующее предприятие – машиностроительный завод «Полифем»! Его история тесно связана с историей города. Основанный в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, он является одним из старейших машиностроительных предприятий современной России и всего бывшего СССР! В настоящее время на заводе трудится пять тысяч шестьсот семьдесят один человек. Выручка в прошлом году составила…

Ведущие зачитывали показатели. Выглядело это комично, но душевно, тем более что, когда колонны стали проходить мимо, выяснилось, что люди в них идут довольные, с улыбками до ушей. Некоторые уже подвыпили и радостно махали зрителям. В колонне токарного цеха у всех рабочих были черные руки. Я вытянула шею, чтобы найти своего недавнего знакомого из маршрутки, но все токари были на одно лицо. Мимо прошли хлебокомбинат, молочный завод, ИП Белобородько («за прошлый отчетный год сотрудники слепили пять миллионов триста один пельмень», сообщила ведущая), повара из «блинки» и виртуальный город «Gordeev.net» в составе двух человек – достаточно, чтобы нести растяжку.

Круглов с задором махал зрителям свободной рукой. Я кивнула в ответ, когда он проходил, и тут же поняла, что он не видит меня, улыбается и машет автоматически. Под торжественные речи ведущих парад бодро прошагал мимо. С моего места было видно, как колонны рассасываются за кинотеатром, сворачивают растяжки и расходятся кто куда.

Объявили, что дневная концертная программа подошла к концу. Жителей и гостей города пригласили на вечерний концерт в парке, который закончится праздничным салютом в одиннадцать.

– С днем рождения, город! – сияя, сказала ведущая.

– Расцветай, Гордеев! – подытожил ведущий.

Они поклонились и под жидкие аплодисменты оставшихся зрителей ушли со сцены. Включили гимн города: «В тайге, затерянный в сопках, стоит городок…»

Я стояла и смотрела, как разбредаются зрители, а потом вспомнила, куда и зачем шла. Отвратительное головокружение вернулось, закачался асфальт под ногами, звуки вокруг стали омерзительно громкими. Я побрела в сторону управления, понимая, что сейчас лучше вернуться и отлежаться, что Лёня наверняка в патруле и я буду выглядеть дурой, если приду искать его на работу. Но я все равно шла к управлению, через весь город пешком, потому что забыла взять и телефон, и деньги. Спотыкаясь и останавливаясь, когда голова начинала кружиться слишком сильно. На улицах было полно народу, люди кучковались под деревьями и на скамеечках. Разгоряченные взрослые спешили в гости. Нарядные дети, девочки – с бантами, мальчики – в отглаженных рубашках, все гуляли с шарами или с мороженым.

В управлении было шумно. В обезьяннике уже кто-то бился, проклинал ментов и обещал их порезать сразу, как только выйдет. Угрозы, однако, сменились жалобными просьбами отпустить, потому что ссать-де хочется. Я поднялась на второй этаж. Лёнин кабинет был открыт, но внутри никого не оказалось.

– Кто там шляется? – Из соседнего кабинета выглянула раздраженная девушка.

Я объяснила, что ищу Леонида.

– В патруле он. Все в патруле.

– А телефон? – спросила я, забыв, что мобильник оставила дома.

– Не даем, – отрезала она и скрылась за дверью.

Я присела на скамеечку напротив пьяного в хлам мужика в наручниках. Выставив обе руки с ободранными костяшками перед собой, он спал, привалившись спиной к стене. Из открытого рта текла струйка слюны. Внизу, в обезьяннике, снова затряслась дверь и полились отборные ругательства. Я автоматически запоминала каждый языковой выверт, восхищаясь богатым набором слов и оборотов. Виртуозный матерщинник явно долго практиковался, прежде чем достиг таких вершин. Он грозил ментам тем и этим, так и разэдак, сзади, спереди, в рот и по-всякому. Грозил отутюжить, насадить на кол через голову, разодрать как ссаную тряпку, вынуть глаза и сделать много чего еще.

Из кабинета вышла девушка, которая со мной говорила, перегнулась через перила, крикнула вниз:

– А ну, заткнулся, синяк!

Синяк стих, и девушка, раздраженно взглянув на меня, скрылась в кабинете. Как только хлопнула ее дверь, снизу снова раздалось бормотание, набирающее громкость и азарт:

– Да я тебя, с-с-су-у-у…

Сосед сверху приходит, когда главный герой остается один. Он звонит в дверь, и Саша (десять лет; школьник; семья неблагополучная) приносит к двери стул, смотрит в глазок. Открывать дверь Саше категорически запрещено. Отец может побить за ослушание, поэтому Саша ни за что не откроет. Сосед стоит молча, пошатываясь, и в глазок крупно видно его лоб и волосы. Он звонит три раза, а потом уходит к себе.

Однажды приходит полицейский, поговорить с отцом. Саша подслушивает – полицейский опрашивает жильцов, не замечали ли они с месяц назад что-то странное. Их сосед сверху мертв уже примерно месяц. Саша обмирает.

И вот в который раз Саша остается один. Раздается звонок в дверь, и герой тащит стул и забирается на него. В глазке – сосед. Он смотрит прямо в глазок, и потолок и пол у мертвеца колыхаются, и его мутит оттого, как много он вчера выпил.

Дождавшись, когда потолок и пол перестанут колыхаться, я встала, спустилась в туалет и, пригнувшись к крану, стала жадно пить. Ледяная вода катилась в желудок, и я замерзала, но пила и пила, не отрываясь от ржавого крана. Потом постояла, глядя, как вода стекает в слив, закручиваясь воронкой. Оглянулась, осмотрела туалет. Его не отремонтировали, как остальное здание управления. Синяя краска на стенах облупилась. Двери в три кабинки были старые, деревянные, тоже грубо, с потеками крашенные синей краской. Вместо унитазов чернели кафельные дырки в полу с ребристыми местами для ног. Двери без задвижек открывались внутрь, с обратной стороны – ручки, чтобы придерживать их, когда сидишь.

Я толкнула одну из дверей. Внутри стояла Вера. Еще полненькая, с пшеничными кудрями. Расставив ноги по сторонам дырки, она сосредоточенно застегивала джинсы – те самые, у которых постоянно заедала молния. Вера изо всех сил дергала собачку, чертыхалась и откидывала назад локоны. Наконец она справилась с молнией, застегнула пуговицу, опустила свитер, нажала на кнопку смыва, и в ржавый унитаз полилась вода.

– Чё тупишь, идем Лёньку искать! – сказала она, проскочила мимо и выбежала из туалета. Легкие кроссовки зашлепали по ламинату.

Я выглянула в коридор. Пусто и тихо, даже синяк в обезьяннике притих – выдохся или отрубился.

На улице Веры уже не было. Я двинулась в сторону парка, останавливаясь через каждые сто метров, чтобы отдохнуть. Людей стало больше, снова подвыпившие взрослые, счастливые дети. Мне захотелось позвонить сыну и дочке, но, похлопав по карманам, я в очередной раз вспомнила, что забыла телефон, и, чуть не плача оттого, как сильно соскучилась по ним, пошла своей дорогой.

К счастью, на меня никто не обращал внимания, и я несколько часов кружила по центру, заглядывая в лицо каждому патрульному. Лёни нигде не было. Я смотрела, как в парке люди катаются на аттракционах, как на сцене неподалеку проверяют звук и завершают приготовления к концерту. Смотрела, как снуют люди по рынку, как торговки выпивают и закусывают на импровизированных столах, прямо на товаре, как перебравшего мужчину, голого по пояс, под руки ведут к полицейской машине и он не сопротивляется, а, наоборот, улыбается.

У патрульных на площади, где был парад, я спросила, где найти Леонида. Оба полицейских оглядели меня с ног до головы и рассмеялись.

– А ты ему кто, поклонница? – спросил один.

Меня обожгло раздражением оттого, что они додумались до такой глупости, и оттого, что жена Лёни непременно узнает о моем интересе и я стану причиной их семейной ссоры.

– Да в управление он поехал. Драку развозил, – сказал второй полицейский.

Я развернулась и как сомнамбула побрела обратно. Похмелье почти прошло, оставив тяжелое отупение и усталость. Должно быть, намотала по городу километров двадцать, не меньше.

Лёня оказался у себя в кабинете. На стуле для посетителей сидел побитый молодой человек, на каждый вопрос отвечавший мычанием. Когда я заглянула, Лёня кивнул и тут же пошел ко мне. Парень моментально уснул, уронив голову на стол.

– Чего тебе? – спросил Лёня в коридоре.

– Ты знаешь, что случилось с Верой, – сказала я, боясь смотреть ему в глаза.

Он шумно вздохнул.

– Подожди, – произнес он и вернулся в кабинет.

Я присела на скамейку у двери и задремала, но скоро вышел избитый парень и с удивительным проворством побежал вниз по ступенькам.

В единственное окно Лёниного кабинета было видно, как солнце медленно садится между двумя сопками. Комнатушку заливало закатным светом, Лёня стал зловещего красного оттенка. Я, вероятно, тоже.

– Она приходила ко мне. Тогда, зимой, сразу после того, как…

– Ты помог ей?

– Нет. Она не захотела. Она…

Лёня сидел на стуле для посетителей, опустив глаза в пол.

– Посмотри на меня.

– Что?

Я взяла его голову обеими руками и повернула лицом к себе. Он не удивился и не отшатнулся. Тогда я посмотрела ему в глаза и прочитала его.

Я провалилась прямиком в воспоминание, без лишних предисловий, эмоций и отвлекающих картинок. Лёня запомнил тот вечер до мельчайших деталей – должно быть, часто прокручивал в голове, тогда воспоминания крепнут и становятся фильмом.

Вера пришла сюда, в кабинет. Который был час, я не поняла, но за окном уже стемнело. Лёня сидел за компьютером, просматривал бумаги из папки с делом и печатал одним пальцем. Вера появилась без стука, прикрыла за собой дверь. Лёня повернул голову и, взглянув мельком, сказал:

– О, привет. Подожди.

Вера сползла по двери и, прикусив рукав пуховика, судорожно зарыдала.

Я видела все не глазами Лёни, а со стороны, как фильм, в котором кадры медленно сменяли друг друга. Чувствовались запахи, слышались звуки, но не как в реальности, а приглушенные. Цвета – тоже приглушенные. Угадывался родной пшеничный цвет Вериных кудрей и красный пуховик, она купила его к той зиме и постоянно вертелась в нем перед зеркалом. Я была призраком в этом фильме и, когда Лёня быстро прошел мимо, почувствовала тепло разогретого воздуха и мятный запах крема для бритья. Он присел возле нее, спросил:

– Что случилось?

Вера помотала головой и снова зарыдала, прикусив на этот раз руку, костяшку большого пальца. Она делала так, когда плакала и не могла долго успокоиться. Лёня гладил ее по голове. Когда она перестала рыдать, поднял на ноги. Вера разняла руки. Пуховик распахнулся, под ним оказалась порванная юбка, кофта, пуговицы которой выдраны с мясом – только одна осталась болтаться на ниточке. Лифчик целый, на месте, а колготки, обычные черные зимние колготки – порваны в клочья. Лёня не спросил, что произошло. Ему – и мне – все было понятно и так.

– Иди сядь, – сказал он Вере.

Он стиснул зубы, покраснел.

Она плакала и никак не успокаивалась. Лёня пытался ее усадить, но у него не получалось: Вера стояла как вкопанная и плакала, плакала, а он суетился вокруг, то требуя рассказать, кто это сделал, то пытаясь утешить и прижать к себе, но Вера вырывалась. Она утихла, судорожно всхлипнув в последний раз, и огляделась, будто только сейчас понимая, где находится. Держась за стену, дошла до стула и упала на него.

– Ты его знаешь? – спросил Лёня.

– Нет.

– Где?

Она застыла, сжимая и разжимая руки. Взгляд ее метался – от Лёни к рукам, от рук к двери и снова к Лёне.

– Она не знала, кто это, – сказал нынешний Лёня, вытаскивая меня из картинок прошлого.

Я отпустила его, села на крутящееся кресло. Он не удивился: должно быть, я увидела все за секунду-две. Раньше таких полных картинок не было.

– Ты сделал что-нибудь? – прошептала я.

– Нет.

– Но ты пытался, скажи? Пытался?

Он с отчаянием взглянул на меня, и я снова провалилась в замедленное видение с приглушенными цветами и запахами.

Лёня стоял перед Верой на коленях и тряс ее, схватив за запястья.

– Где это было? Я отправлю туда ребят.

– В школе. Я… мы репетировали. Поздравление для дискотеки. В столовой. В актовый нас не пустили. Все разошлись, я должна была закрыть и… и… – Она чуть было снова не расплакалась.

Я смотрела на нее через голову Лёни: опухшее от слез лицо, бледное, взгляд рассеянно блуждает, не останавливаясь ни на чем.

– В столовой?

– Нет. Я все закрыла. Отдала ключи сторожу. Пошла домой.

– Это был сторож?

– Нет, сторож старый. Я пошла домой через калитку, которая сзади школы, и там… там… – Она снова разрыдалась – и плакала долго.

Лёня выбежал из кабинета и скоро вернулся, держа в руках граненый стакан с водой. В кабинете запахло валерьянкой. Вера взяла стакан, выпила все до дна, вытерла рот рукавом.

– Послушай, Вера, – сказал Лёня.

Она подняла глаза.

– Сейчас я вызову врачей, они осмотрят тебя. Потом мы вместе напишем заявление. – Он наклонился к ней. – Я тебе помогу. Понимаешь?

Она молча смотрела на руки.

– Медики возьмут анализы.

– Меня будут осматривать?

– Да, это нужно, чтобы…

– И все узнают?

– Нет. Вряд ли. Только если кто-то проболтается.

– У нас все сразу узнают, – слабо, но уверенно сказала Вера, и я поняла, что тогда, в ту самую секунду она приняла решение, которое потом привело ее на крышу малосемейки.

– Она боялась, что люди узнают. А у меня не хватило ума придумать что-нибудь другое, – сказал Лёня в реальности.

– Что было потом? – устало спросила я.

У двери стояла призрачная Вера. Красивая, с красными волосами. В руках она держала сердце, еще теплое. Оно билось, и капли крови падали на пол. Я залилась слезами, понимая, что призрак держит в руках мое сердце. Вера улыбнулась и сжала его. Кровь закапала сильнее, тонкой струйкой полилась на пол. А мое настоящее сердце остановилось, и слезы ручьем потекли по лицу.

– Она ушла.

– Ты ее отпустил?

Он пожал плечами:

– Не силой же держать.

– Ты мог уговорить ее.

– Если бы я знал, что все так выйдет!

Я хотела, чтобы Лёня заплакал, признал, что он виноват, проклял самого себя, но ничего не случилось. Он сидел и смотрел в окно. Солнце уже зашло, и от красного заката осталась только полоска света.

– Ты потом встречал ее?

– Один раз. Меня вызвали на драку. Какая-то компания, все бухие в говно. И она там с ними… Она была уже как… с этими жуткими красными волосами, худая и бледная. Притворилась, что не знает меня, даже не смотрела в мою сторону. Кого-то мы забрали в отделение, а ее я отвез домой, довел до квартиры. Знаешь, я все время об этом думаю. И до того, как ее нашли, она постоянно мне снилась. То как раньше, то вот такая, с красными волосами. Смотрела на меня. Близко не подходила, поодаль стояла и смотрела этим своим взглядом… исподлобья. И я всегда понимал, даже во сне, что она чего-то от меня хочет. Чтобы я сказал.

– Ты и должен был сказать. Тогда.

– Мне было девятнадцать. Откуда мозги-то. – Он потер лицо рукой, спросил: – А ты? Лучшая подружка. Ничего не знала? Не заметила?

Я вытерла глаза. Слезы и замедленное кино отняли последние силы.

– Ты тоже думаешь, что она прыгнула сама?

– Говорила с теткой-детективом?

Я кивнула.

– Я видел фотографии. Не успел посмотреть на нее в морге – был на пожарах.

– И что?

– В протоколах в таких случаях пишут «следов насильственной смерти не обнаружено».

– Это точно?

Леня покачал головой.

– А сейчас можно узнать, кто это был? Тогда, зимой, и потом, на крыше?

– Теперь-то уже кому это нужно?

– Мне, – ответила я, встала и повторила: – Мне нужно. Мне.

Лёня ничего не ответил, а за окном в черноте неба взорвались яркие цветы праздничного фейерверка.